Рэннальф же сделал для себя необыкновенное открытие – его жена не только принимала его ласки, но и настойчиво требовала их. Ее тело изгибалось под ним, льнуло к его телу, а руки жадно прижимали его бедра, не отпуская и требуя продлить удовольствие.

Даже в тот вечер, когда она выпила немного больше вина и потрясла его вдруг выплеснувшейся наружу страстью, она не была такой ненасытной к его ласкам. И когда Рэннальф отодвинулся от нее и осторожно погладил ее плечо, потому что глаза Кэтрин были закрыты, и он испугался, что сделал ей больно, она, очнувшись, не стала стыдливо натягивать на себя сбившуюся простыню, но потянулась за его рукой и потерлась грудью о его бок.

Он боялся напугать ее слишком пристальным взглядом, которым ощупывал, изучая, ее тело. Кэтрин улыбнулась ему какой то особенной, ободряющей улыбкой, от которой его плоть вновь начала бунтовать и требовать удовлетворения.

Но сейчас он не спешил. Он взял ее маленькую ручку, такую белую и нежную, поднес к губам и стал нежно целовать кончики пальцев, потом – ладонь, а когда его губы коснулись тыльной стороны запястья, из груди Кэтрин вырвался такой долгий вздох, что казалось, она стонет.

Рэннальф ощутил страшную жажду. Он хотел встать и разыскать кувшин с вином, но Кэтрин каким то одновременно властным и нежным движением притянула его к себе.

Нет, это была уже другая женщина! Не испуганный затравленный зверек, свернувшийся калачиком на краю кровати, а настоящая, прекрасная в своей природной страсти зрелая женщина.

* * *

Как и ожидала Кэтрин, утро было серым и туманным от дождя. Они оба долго спали. На этот раз Кэтрин проснулась первая, ощущая тепло постели и набитого шерстью и пухом матраса. Она собрала волосы и осторожно вытащила их из под руки Рэннальфа. Затем отдернула прикроватную штору, чтобы впустить немного света, и подняла голову.

Все, что она могла видеть, – это спутанные кудри, широкое в шрамах плечо и вздымающиеся бицепсы на одной руке. Кэтрин легла снова, сонная и счастливая, думая о том, что пора вставать. Рэннальф повернулся во сне, потянувшись к ней. Секундой позже он был разбужен ее сдавленным смешком и открыл глаза.

– Что случилось, Кэтрин?

– Твое бедное лицо! О, Рэннальф, я так расцарапала тебя!

Он улыбнулся.

– Могла бы и не говорить, я сам это чувствую. Что скажет дворня? Ты сделала меня посмешищем в глазах моих слуг. Однако и в этом есть некоторое утешение. Теперь я знаю, ты не отдашься насильнику.

– А до этого ты так не думал?

– Конечно же, я знал это и раньше, хотя ты выглядишь так, будто тебя может унести и порывом ветра. У меня есть предчувствие, Кэтрин, что ты покорно не уступишь ничему, если не захочешь этого сама.

Они весело болтали, радуясь теплу и пониманию, возродившемуся после ночи любви. Рэннальф нахмурился, осознав свои слова. В них было правды больше, чем насмешки. Кэтрин, чье чувство вины испарилось, рассмеялась, повернувшись, чтобы надеть рубашку.

– Тогда тебя еще больше должно радовать то, что я покорно уступаю тебе.

Рэннальф удержал жену. Ему хотелось признаться ей в любви, но он не знал, как это делается.

– Нет в жизни ничего, что могло бы доставить мне такое же удовольствие, – наконец несколько неуклюже сказал он.

Глаза Кэтрин наполнились слезами. Для Рэннальфа эти слова были равноценны страстному признанию.

– Благодарю тебя, милорд, – пробормотала она, – это самые сладкие слова, которые ты когда либо мне говорил.

– Я не искусен в комплиментах, – оправдываясь, ответил Рэннальф.

Ему было неловко, он стыдился своих чувств. Кэтрин поняла это и, улыбаясь, поспешила на помощь.