– Я не могу себе этого представить, – честно призналась Мэгги.

– Я думал, что сойду с ума. Помнится, в какой-то момент я был очень близок к безумию… Но со временем я научился очищать сознание – я просто отключал голову, концентрировался на энергии, которая все время меня окружает, и целиком уходил в себя.

– Похоже на медитацию.

– Может, и так. Я называю это парением. Чем больше я этим занимался, тем лучше у меня получалось. Я уходил в себя на все более долгое время. Когда я хоть ненадолго мог отключить сознание, это дарило огромное облегчение. Однажды я очнулся после такого парения и понял, что, пока меня не было, весна закончилась и наступило лето. Когда я отключился, в школе было полно учеников, все ходили в теплых куртках и сапогах, с мокрыми от дождя книгами и рюкзаками. Когда я пришел в себя, в школе никого не было, здание стояло пустым. Наступило лето, значит, меня не было несколько месяцев.

– А что заставляет тебя вернуться? Ты что, можешь просто… исчезнуть? – Мэгги задала этот вопрос, не сумев сдержаться, но ей страшно было услышать ответ.

– Я не всегда возвращаюсь по собственной воле. Я просто снова оказываюсь здесь. Инстинкт выживания очень силен, даже в такой недожизни, как у меня. Уйти из этого мира непросто. Я не сумел бы его отпустить, потому что не знаю, как это сделать. К тому же школа притягивает меня обратно. Школа живет дальше, и мне приходится жить вместе с ней.

– Значит, если я когда-нибудь приду в школу, позову тебя, но ты не придешь… это будет значить, что ты где-то паришь?

Джонни уже успел снять переднее правое колесо и взялся за переднее левое. Какое-то время он просто молча откручивал гайки.

– Когда я впервые тебя увидел, я парил… но что-то… притянуло меня назад. Я вынырнул на поверхность и увидел тебя… ты танцевала. Музыки не было, но ты все равно танцевала. И плакала. – Джонни быстро взглянул ей в глаза. – Отчего-то мне кажется, что тебе не придется меня звать слишком долго. Я сразу тебя услышу.

Теперь смолкла Мэгги. Как бы ей хотелось, чтобы ей было сейчас чем занять руки! Она поняла, о чем он ей рассказал. То был ее первый день в этой школе. Ей было страшно и одиноко. Когда урок танцев закончился и все разошлись, она, чтобы успокоиться, попробовала станцевать джигу, которой ее когда-то учил отец. Но ей не удалось припомнить все движения танца, и это стало последней каплей: она расплакалась. Ирландской музыки для джиги у нее не было, так что она просто снова и снова повторяла движения, которые могла вспомнить, пока не почувствовала, что у нее почти получилось. Она танцевала, пока не высохли слезы.

– Я помню тот день, – наконец проговорила Мэгги. И обо всем ему рассказала.

Джонни внимательно слушал ее, порой с восхищением вглядываясь в выражение ее лица, в ее отточенные движения. Он подметил, что она старается умолчать о том, что причиняло ей боль. Она рассказала ему о приемных семьях, о частых переездах, о том, как в конце концов оказалась у Айрин и как она этому рада.

– Роджер Карлтон был тот еще фрукт, – произнес Джонни, когда она рассказала ему, что Роджер до самой смерти не разрешал Айрин забрать ее к себе. – Все это было очень давно, мне и вспоминать-то о нем не следовало бы, но я до сих пор хочу ему врезать.

– Я бы ему тоже с радостью врезала, – презрительно фыркнув, согласилась Мэгги.