Впрочем, Сидор взял себе в привычку провожать Антонину отнюдь не из-за Саранского, а из-за фельдшера. Тот хотя и не позволял себе ничего чрезмерного, но настойчиво продолжал оказывать девушке знаки внимания. Складывалось впечатление, что ему нравилось выводить и провоцировать уездного исправника, которого этакий интерес сердил, даже несмотря на то что в честности Антонины и равнодушии её к Томскому он не сомневался. Березин, конечно, научился на ошибке и больше с невестой из-за этого не спорил, но для собственного успокоения – встречал, чтобы не дать фельдшеру возможность провожать её до дома.

Невестой она ему была уже взаправду, получив предложение по всем правилам на следующий же день после приключения в тундре: откладывать в долгий ящик решение Сидор не стал. Антонина, конечно, смутилась и страшно растерялась, но тоже долго не раздумывала: хватило одного поцелуя, чтобы развеять сомнения. Снова. Березин, конечно, после получил выговор, что ведёт себя нечестно, но только рассмеялся и напомнил старую присказку о том, что в любви и на войне все средства хороши.

Даже свадьбу назначили. По настоянию Бересклет, пожелавшей хоть в мелочи поступить в пику городским слухам, на первый день весны – и прилично, без спешки, и время свыкнуться будет, и на зиму местную взглянуть и понять, сможет ли она жить в этом городе долго или впору удирать, как планировала, на первом пароходе.

Возможность подобную она хотя и допускала, но в неё толком не верила: и Сидор не отпустит, и сама не захочет. Зачем бы? Да, работы судебно-медицинскому эксперту тут – с белкин глаз, а вся прочая… Чем дальше, тем реже Антонина вспоминала собственные страхи, а вспоминая – рассеянно касалась футляра подаренных отцом инструментов, которые здесь неожиданно пришлись ко двору. И опасения меркли.

Несмотря на то что горожане её приняли, суровый местный люд всё равно приходил к Бересклет только тогда, когда припечёт так, что мочи нет. У одного зуб разболеется так, что пол-лица разнесёт, но явится с этим бедолага лишь через неделю, исхудав от невозможности есть и позеленев от бессонницы, другой явится с острым аппендицитом, который пришлось резать сразу же, едва ли не силой, чудом и даром жiвницы избегнув разлива гноя прямо под рукой хирурга. А что болело перед этим несколько дней – так думал, само пройдёт, обычно же проходит!

После парочки подобных примеров Антонина окончательно перестала радоваться малому числу пациентов, а всерьёз задумалась о том, как обучить горожан обращаться за помощью не в последний момент. А поскольку дело это сложное и небыстрое, выходило, что в ближайшие годы Антонине будет чем заняться, помимо приведения в порядок городской больницы.

Одно только расстраивало всерьёз и безутешно: невозможность увидеть семью и долгий путь редких писем. Здесь оставалось только уповать на достоверность слухов и благосклонность высокого начальства, которое поговаривало о необходимости устроить в Ново-Мариинске свой воздушный порт. Не сейчас, так хоть через несколько лет станет возможным обернуться в Петроград за месяц…

Эпилог

Н’отк’эн гымнин яран’ы. – «Это мой дом»

(чукотск.)

– А я говорила вам, Василий, что этот ваш врач – подлец и даже, как изволят выражаться ваши подопечные, гнида! – Голос Антонины звенел от недовольства. – У него все притворяются, покамест помирать не начнут! Могли бы сразу за мной послать, не доводить до катастрофы. Ещё надобно установить, куда этот прохиндей всю вакцину подевал!

– Сидор, уйми ты уже свою ненаглядную, что она у тебя развоевалась, как снег сошёл? – Мельник с укором глянул на друга, возвышавшегося рядом с супругой и, на всякий случай, чуть позади, потому что громкие звуки по-прежнему немало досаждали ему, независимо от источника, а Антонина и впрямь разошлась.