– С чего бы? Это у тебя эпидемия оспы грянула, когда по бумагам – всех поголовно привили, – возразил Березин, с трудом давя улыбку.

Стыдно сказать, да и недостойно, но скандалом этим он откровенно наслаждался, поэтому стоял, преспокойно сложив за спиной руки, и пальцем не шевелил, чтобы отвлечь супругу. Спокойная и сдержанная, Антонина сердилась исключительно редко и, на вкус Сидора, была в такие моменты необычайно хороша, особенно если ругалась не на него. И куда только девалась трясущаяся от холода тоненькая городская девица, явившаяся в Ново-Мариинск меньше года назад!

Впрочем, внешне-то она почти не поменялась, даже стриглась так же – коротко, но чтобы при необходимости легко собрать волосы. Лишь светлая кожа в этих краях, где солнца было немного и не особенно-то насладишься им при студёном ветре и сильном морозе, стала совсем белой, фарфоровой, так что можно было смело заявить, что чукотская зима оказалась ей к лицу.

Да и внутренне осталась прежней. Просто – увереннее, решительней, твёрже; сказывалась нешуточная ответственность. Местные окончательно её приняли и понемногу приучались слушаться, чему немало помогали – неожиданно – чукчи. С лёгкой руки Эрыквына весть об удивительно сильной белой шаманке разошлась, и порой к ней приходили за помощью даже кочевники – те, что посмелее и не боялись чужих янракалы, духов-помощников.

Фёдор Иванович Бересклет непременно гордился бы, каким хорошим, настоящим, неравнодушным и умелым врачом выросла его дочь.

Антонине долго пришлось привыкать считаться с местными духами и задумываться об их существовании. Обыкновенные, привычные болезни непременно несли следы их происков, заставляя теряться в догадках: как это происходит в других местах и отчего именно здесь – вот так? Болезнь ли привлекает кэлы или дух приходит и приносит болезнь? Но после того как она своими глазами видела знакомый по случаю с Саранским чёрный дымок, покидающий тела пациентов, списывать всё это на фантазии и бредни стало уже вовсе невозможно.

Несмотря на то что прямо сейчас Антонина праведно гневалась, с Мельником они, познакомившись, прекрасно поладили, с его женой – и вовсе подружились. Семейство начальника поселения стало первыми гостями на новоселье, которое состоялось совсем недавно, сразу после свадьбы Бересклет и Березина.

Переезд оказался для Антонины огромным и приятным сюрпризом. Выяснилось, что Сидор договорился с вдовой Оленева, выкупил её квартиру и через всё того же поверенного привёл в порядок. Харина подалась к югу, как только окончилось следствие, и комнаты опустели, перебираться в этот медвежий угол никто из родственников убитого не намеревался, и с облегчением выручили за негодное наследство живые деньги.

Из героев той грустной истории только Саранский остался в городе, на прежнем месте. Веру забыть не сумел, стал куда дольше и чаще пропадать в тундре, настолько, что его пару раз похоронить успели. Впрочем, поговаривали, видели его с каким-то большим рыжим духом, да и для безнадёжного человека, ищущего смерти, Андрей Ильич выглядел слишком умиротворённым. Его не расспрашивали, но надеялись, что жизнь подарит натерпевшейся Верховой шанс на счастье, здесь ли или в её родных краях – неважно.

Антонина же окончательно и бесповоротно призналась себе, что в этом городе она надолго, а лучше сказать – навсегда. Тем ценнее оказались понимание, благословение и поддержка матери и сестёр – пусть переданные только письмами, но ощутимые даже на таком огромном расстоянии.

– Я ещё Иннокентию Петровичу пожалуюсь, пусть он повлияет и нам пришлют ещё одного настоящего врача, а не этакого вон коновала! Даже мой Томский лучше: он хотя и бестолковый, но намеренно не вредительствует!

– Антонина Фёдоровна, смилуйтесь! – Мельник сложил руки в молитвенном жесте, хотя глаза его смеялись.