Глашка покачала головой.

– Сирота, значит?

– Получается, что так.

– То есть если комнату не найдешь, то ночевать тебе теперь негде?

– На вокзале переночую, мне не привыкать, а завтра что-нибудь уж точно найду.

– Фу-ты ну-ты! Найдет она. Звать-то тебя, дитятко, как?

– Аня.

Глафира хмыкнула: была бы мужиком, тогда да, а эта мне зачем? Впрочем… на безрыбье и уклейка – сазан. Глашка набрала в грудь воздуха и распахнула калитку.

– Меня Глафирой кличут! Сегодня у меня заночуешь, а там поглядим. Я могу у соседей поспрошать, может, кто из них тебе комнатку выделит. Потому как сама ты вряд ли что сыщешь. Давай-давай, заходи в хату, пока я добрая.

Они вошли в дом, девушка поставила в коридоре чемодан, сняла пальто и берет и прошла в комнату. Глашка заглянула в спаленку. Сашка, мордатенький Глашкин сынок десяти лет от роду, лежал, посапывая, в кроватке. Глашка выставила на стол бутылки и купленную еду, порезала хлеб и колбасу, после чего достала стаканы.

– Садись, потрапезничаем да отметим твой приезд. Чего очи вылупила, только не говори, что не пьешь!

– Горилку и в самом деле не пью, а вот сливянки могу попробовать. – Гостья села за стол.

– И впрямь нашенская, знаешь, в чем разница, хоть и гутаришь, как москалька.

Они выпили и набросились на еду. Когда Глашка открывала уже вторую бутылку и успела рассказать гостье и о своей вдовьей доле, и об армянине-начальнике, который не дает ей житья, и много еще о чем, гостья вдруг поинтересовалась:

– Глафира, а этот ваш сосед, как вы сказали… Щукин? Он точно не сдает комнату? Вы сказали, живет? Один, что ли, живет? И еще вы назвали его калечным. Он что же, инвалид? Старый, небось?

– Щукин этот и в самом деле живет один. Пасека у него на несколько ульев, он нам мед иногда продает, а у меня молоко покупает. Коза у меня имеется, вот так. А калечный он оттого, что рука у него усохла. А еще на той руке трех пальцев недостает. Как, отчего, почему, я про то не знаю, скорее всего, ранение. А что сказать про возраст… так совсем он не старый. Лет на пять постарше тебя будет. Так-то Глебка справный хлопец, только дурковатый. Живет, как бирюк, на девок не глядит. Отчего так, никому не рассказывает, но почтальонка наша рассказывала, что есть у него зазноба. Она письма ему пишет. Он, как от нее письма получит, так сразу все дела бросает и в хату бежит. Читать, значит. Такой вот он, наш Глебка. А коли бирюком живет, так и не любят его за то. А вот вовсе вообще чуть не забили.

Гостья оживилась:

– Чуть не забили? В каком смысле?

Глашка хмыкнула и плеснула себе еще полстакана.

– Так недавно тут у нас пальба была! В Щукина этого стрельнул кто-то. Только выжил он, повезло. Правда, в больницу угодил, шуму-то было.

В глазах гостьи сверкнул коварный огонек, но Глашка спьяну его не заметила.

– Так он сейчас в больнице? В какой?

– Уже не в больнице он. Вчера вернулся в бинтах. Сидит теперь в хате, как сыч, и никуда носа не кажет.

Глашкина гостья закусила губу и подалась вперед:

– Стрелял? Ой, страсти какие! А кто же в него стрелял?

– А я почем знаю? Говорят, хлопец какой-то. Сперва собаку отравил, а потом в самого Глебку из пистолета бабахнул.

– А хлопец этот, ну, тот, который стрелял, его поймали?

– Милиционер его застрелил.

– Как застрелил? Насмерть? – Девушка побледнела, ее кулаки сжались, в глазах уже сверкал неистовый огонь. Однако Глашка снова это не заметила.

– Насмерть. Туда ему и дорога! – Глашка протяжно зевнула и потянулась за бутылкой.