Ламберы. Жить Ламберам было нелегко, я имею в виду, сводить концы с концами. Семья состояла из хозяина, хозяйки и двух детей, мальчика и девочки. Это утверждение, по крайней мере, не оспоришь. Отца называли Толстый Ламбер, и он действительно был толстый. Давно женился он на своей молоденькой кузине и все еще жил с ней. Это был его третий или четвертый брак. Дети у него были разбросаны повсюду, взрослые люди, мужчины и женщины, прочно стоящие в жизни, ничего больше не надеющиеся получить, ни от самих себя, ни от других. Ламберу они помогали, каждый сообразно своим средствам или минутному настроению, из благодарности к нему, которому были обязаны тем, что видят Божий свет, или же приговаривая снисходительно: Не он, так кто-нибудь другой. Ламбер, совсем беззубый, курил сигареты, через мундштук, сожалея о своей трубке. Он снискал славу умертвителя и расчленителя свиней и был нарасхват, я преувеличиваю, в этом качестве. Он брал за услуги меньше, чем мясник, и был известен еще и тем, что нередко обходился куском копченого окорока или свиной грудинки. Как достоверно все это звучит. Он часто с уважением и нежностью вспоминал о своем отце. Таких, как он, нету, говаривал он, я последний. Должно быть, он выражал эту мысль несколько иначе. Таким образом, праздники его выпадали на декабрь и январь, а начиная с февраля он нетерпеливо поджидал возвращения зимы, главным событием которой являлось, бесспорно, рождество Христово, случившееся в яслях, мучаясь тем временем от беспокойства, доживет ли он до этого дня. А когда этот день все-таки наступал, он отправлялся в путь, держа под мышкой уложенные в чемоданчик большие ножи, которые так старательно и любовно направлял накануне, стоя перед камином, а в кармане пальто лежал завернутый в бумагу фартук, чтобы защитить во время работы выходной костюм. При мысли, что он. Толстый Ламбер, уже на пути к тому далекому дому, где все готово к его приходу, что, несмотря на свои годы, он все еще нужен людям, и что молодым в сноровке с ним не сравниться, при мысли этой сердце старого Ламбера ликовало. Домой из своих походов он возвращался за полночь, пьяный и измученный долгой дорогой и пережитым за день. И еще много дней спустя продолжал он рассказывать, не в состоянии говорить ни о чем другом, о той свинье, которую он отправил, чуть было не сказал "на тот свет", но вовремя вспомнил, что у свиней того света нет, есть только этот, чем приводил свою семью в отчаяние. Впрочем, протестовать они не осмеливались, ибо боялись его. Да, в возрасте, когда большинство людей раболепно съеживается и сжимается от страха, словно прося прощения за то, что еще живы, Ламбер делал все, что ему угодно, и его боялись.