Но чувство это… Как его описать?.. Боже, какая беда… Слова не даются. Не ухватишь…

Вспомнил! Однажды… Нет, не однажды… Может, два раза… или три? В общем, бывало… После женщины. Утром… Когда окно открыто… И ветер полощет занавеску… Вода в ванной шумит… Серое утро… И то же чувство тоски… И болезненной грусти… Будто что-то потерял. И опустошенность. Почему тоска, ведь вроде вся жизнь еще впереди?.. И хочется сказать… Нет — выкрикнуть! Выкрикнуть, чтобы все, весь мир услышал… А что кричать? Кому? Зачем?!

…Да, я грешил. Ах, как я грешил! Грешил и не думал о раскаянии…

Я грешил и сам себя прощал. Это страшно удобно — прощать самого себя: нет надобности обращаться к священнику и страдать при мысли, что ты занимаешь его драгоценное время, которое он может потратить с большей пользой на других грешников. На правильных грешников.

На грешников, которые не умеет этого — прощать самих себя.

Я думал, что жизнь неограниченно длинна и ее укоротить может только мое преступное желание. Таким образом, думал я, времени, чтобы насладиться ее всегда неожиданными сюрпризами и внезапными поворотами, у меня будет предостаточно.

Сейчас я так не думал… Да и время стало перемещаться во мне и вокруг меня не короткими перебежками или прогулочным шагом, как прежде, а стремительным, неуловимым и неудержимым бегом, каким бежит проголодавшийся до остервенения тигр.

Зачем мне все это?! Этот ниспосланный Дьяволом дар… О, велико искушение! С каким удовольствием я казнил бы Бову, Шварца и других! Но дар попал ко мне по ошибке, как по ошибке попал я на мраморный стол в морге с синим светом… Я умер? Если я умер, то так мне и надо… А если не умер? Но живу в ожидании смерти? И мне страшно… Как Юрку. Каждому нужно пройти испытание страхом смерти. От этого чище становишься… И все же хорошо, что дар сглаза попал ко мне, а не к какому-нибудь злодею…

Какая же я дешевка! Использовать нечистую силу, чтобы доказать всем, что я — лучший!

А если нет другой возможности?

Когда все и всё против тебя? И может быть, цель стоит того, чтобы пачками убирать со своей (своей?) дороги живых людей?

Гений и злодейство… Пушкинский Сальери… Сейчас пишут доносы, изводят сглазом. Как измельчали люди!

А тогда масштабы были… Не боялись замарать себя подозрением — лично травили ядом или сноровисто работали ножичком — ножичком острым-преострым да по нежному беззащитному горлышку… И пальцы липкие, в красном, капли кап-кап на землю… А она, земля-то, она все в себя впитает, она, матушка, привыкла к крови-то…

Я очнулся. Очнулся ли я? К чему все эти размышления? Пора открывать глаза. Не боясь волков и синего света… Нежели я не могу, в конце-то концов, стать на короткое время бесстрашным?

Рядом зазвонил телефон. Сердце успокоилось. Звук знакомый… Я дома. В спальне. Как я здесь оказался? Кто меня привез? Вернее, доставил?.. И тревога вернулась…

— Алле…

— Ну что, убил? — в трубке раздался скрипучий смех.

— Кто это?! — застонал я.

— И закопал? — продолжал весельчак.

— Сема! Ты, что ли?!

— Ну, ты, брат, даешь! Так нажраться! Ты мне дома всё переколотил! Рояль укатил к соседям… Они теперь не отдают… А с каким ты бодрым энтузиазмом блевал! Мне пришлось с утра вызывать бригаду уборщиц…

Я молчал.