— Так же, как и тебя…

— Ну вот, видишь, как все сходится. Решено, я переезжаю к тебе! Надеюсь, на тебя прекратили охоту? Или по тебе палят, как по мишени? Если так, мы можем поселиться у меня на Арбате.

— Не все так просто…

— Ты боишься? Боишься, что я опять выкину какой-нибудь фортель и сбегу?

— И это тоже… Но главное в другом.

— В чем же?..

— В том, что у тебя странная манера разговаривать. Я нарочно подсчитал, ты задала мне больше десятка вопросов!

— Но ты же ни на один не ответил! Ты игнорируешь меня…

— Мы можем поговорить серьезно?

— Я-то как раз говорю серьезно. Вдумайся! Я второй раз предлагаю тебе совместное проживание или, ненавижу это слово! сожительство. Неужели ты откажешься?! Молодая красивая женщина предлагает себя… Кстати, ты не забыл о разнице?..

— В возрасте?

— В социальном положении! Я кое-что заработала. И потом, у меня полдома на Арбате. Я же богата! А ты? Я ночью страшно проголодалась, пошла на кухню, рыскала там по всем углам и сумела разжиться только спичками и солью… Ты что, к войне готовишься?

— Это еще почему?

— Помимо соли и спичек, я обнаружила у тебя стратегические запасы мыла…

— Это для веревки…

— Какой еще веревки?..

— Так все удавленники делают… Намыливают веревку и… Чтобы удобней было.

— И ты еще призывал меня говорить серьезно!

— Я и говорю серьезно… Разве можно шутить такими вещами? А если уж совсем серьезно, то как раз в этой-то разнице все и дело. Дина, я беден, как последний нищий. А я привык за себя в ресторане платить сам. В крайнем случае, я разрешаю это делать друзьям. Но никак не женщине!

— С каких это пор ты стал таким щепетильным?

— Дина, — закричал я, — я весь в долгах! Мои картины не продаются! Я опять дружу со Шварцем! Я готов совершить преступление! Я уже почти преступник… Вот ты вернулась, и я… я не могу без тебя!

— Успокойся! Я же говорила, тебя нельзя оставлять надолго одного. Скажи, может, ты попал в дурную компанию?

— Я сам себе дурная компания! Я тут недавно подумал, какое мне дело до всех этих нравственных ценностей, о которых слышу столько, сколько живу? Пройдет совсем немного времени, — каких-нибудь пять или двадцать пять лет, — и я исчезну. Превращусь в пыль. В Ничто! Меня не будет! А коли так, что мне до всего остального? До этого мира, который меня не принял, до людей, которым на меня наплевать? И которые забудут меня тотчас, как только я перестану дышать? Мы будем квиты, если я причиню им зло… Что ты так на меня смотришь? Тебе страшно? Уже не передумала ли ты предлагать мне сожительство?

— Пока нет.

— Погоди, я еще не все сказал! Хотя я сейчас ничего так не боюсь, как смерти, мне, наверно, будет не страшно умирать. Сказать почему? Я уже мертв. Я мертв настолько, насколько может быть мертвым человек, лишенный интереса к чему бы то ни было. Я человек, лишенный желаний! И единственное чувство, которое еще как-то может меня взволновать, это любопытство.