– Рад бы пойти, но не могу, видишь, у меня срочный рейс.

– Так я тебя не сегодня и зову, – огорошила Манюня, – вечеринка завтра поздно вечером.

– Всё равно не могу.

Похоже, получилось излишне резко, потому что Манюня сразу сгорбилась, как от удара, мгновенно превращаясь из статной девушки в беззащитного ребёнка с трогательным взглядом больших, влажных глаз:

– Я так и знала, что ты откажешься.

От неприкрытой горечи в её голосе Сергею стало стыдно. Действительно, что такого? Не в ЗАГС же зовут, а на пирог с калиной.

Он примирительно тронул Манюню за плечо:

– Маша, не обижайся. Если смогу, то загляну на минутку.

От радости Манюня едва не запрыгала на одной ножке:

– Правда?

– Правда.

– Тогда до завтра, Серёжа. Я зайду за тобой в девять.

Хотя на Манюню со всех сторон пялились шофёры соседних машин, она не обращала на них никакого внимания, прошествовав к своему складу, как королева среди подданных.

Сев в машину, в боковое зеркало Сергей увидел, как Манюня остановилась на крыльце и помахала ему рукой – красивая и яркая, как этикетка бутылки ситро.

В этот день немцы бомбили дорогу без перерыва, а когда наши истребители разгоняли тяжёлые туши бомбардировщиков, с вражеских позиций начинали стрелять зенитки. Кроша лёд, снаряды били справа и слева, на живую разрывая нитку дороги. Под бомбёжками и градом пуль к пробоинам спешили дорожные бригады наводить мосты и стягивать льдины. Сергей видел обмороженные лица рабочих с клочьями кожи на щеках, и ему казалось, что он слышит, как от тяжести канатов у них трещат кости. Показывая места объезда, вдоль дороги метались девочки-регулировщицы. Их бы накормить да дать поспать. Он подумал, что не может представить девушек в лёгких платьях и туфельках.

К Ленинграду Сергей подъехал совсем измученный. Чтобы прийти в себя, ему пришлось заскочить в столовую и выпить стакан чаю. Талонов на сахар у него не было. Он жадно глотал пустой кипяток, жидко подкрашенный несколькими чаинками.

Съесть сушку из кулька в кармане он не мог. В Ленинграде еда не лезла в горло. Сэкономленную сушку он сунул в руки какому-то парнишке лет десяти, бессильно стоявшего у стены бомбоубежища. В награду достался долгий изумлённый взгляд, от которого у Сергея дрогнули руки, и он судорожно протянул ещё одну:

– На, возьми.

Потом по указанному в наряде адресу он долго искал коменданта Бабочкина и нашёл его спящим под лестницей, заваленным грудой пыльных шёлковых тряпок, как потом объяснил Бабочкин – театральным занавесом.

Спецгрузом из Ленинграда оказалось чёрное пианино, заботливо укрытое чехлом из старых одеял. Вдобавок к инструменту прилагался пианист – маленький смешной человечек с чёрной щетиной и в детской лыжной шапочке с красным помпоном. Когда Сергей предложил ему сесть в кабину, тот укоризненно посмотрел, как бы удивляясь, что можно не понимать самых простых вещей:

– Товарищ шофёр, я не могу принять ваше предложение. Я должен следить за инструментом. Чтобы вы знали: музыкальный инструмент для артиста – это часть его самого. – Он развернул к Сергею кисть руки и пошевелил длинными пальцами с обкусанными ногтями, изображая гамму. – Чтобы ни случилось, я должен быть рядом. И прошу вас ехать аккуратно – завтра нам выступать на фронте.

Пианист первым вскарабкался в кузов, с суматошным напряжением следя за погрузкой, а потом уселся на тюк с вещами:

– Я готов, поехали!

– Вам надо завернуться в одеяло, а лучше в два одеяла, они в углу кузова, – сказал Сергей, поняв что уговоры пересесть в кабину бесполезны.