– Тоже мне, племянничек выискался. У меня таких родственников на пятачок – пучок.

Она одарила нахала презрительным взглядом и демонстративно отвернулась.

Он зашёл с другой стороны:

– Ладно, не обижайся. Я тебе хорошую вещь предлагаю, а ты кочевряжишься.

Поддерживая свёрток коленкой, он одной рукой сорвал обёртку и продемонстрировал Анне Павловне круглый циферблат с ажурными стрелками и маятник в виде сердечка.

– Сколько? – с придыханием просила Анна Павловна, хотя сразу поняла, что торговаться не будет. Это были именно те ходики, которые достойны отсчитывать минуты её жизни.

К её удивлению, мужичок запросил недорого, и часы навсегда поселились в её комнате. Скоро она умрёт, а часы ещё долго будут тикать и тикать. Надо бы их завести для порядку. Хотя какая разница, когда они остановятся?

Анна Павловна сложила на груди руки лодочкой и поёрзала, устраиваясь удобнее. Хорошо бы заснуть и не проснуться. Говорят, во сне умирают только люди с чистой душой. Но усопнуть никак не удавалось, потому что взгляд помимо воли то и дело возвращался к часам и внутренний голос настырно подзуживал подтянуть гирьки.

Ох, окаянство!

Чтобы проявить характер, Анна Павловна повернулась лицом к стене, но пролежала не дольше минуты, потом не удержалась и пошла заводить часы. Цепочка противовеса пошла вверх с привычным дробным треском, словно сухой горох рассыпали.

«А ведь Егор Андреевич обещал принести гороховый концентрат, – подумала вдруг Анна Павловна, – небось сам-то не догадается его загодя кипятком распарить. Что с мужика возьмёшь? Да и Катька давно не забегала, чует моё сердце, не иначе сегодня заглянет. А ещё слух прошёл, что всем ленинградцам к Первомаю по луковице выдадут, как не поесть напоследок?»

Она заботливо протёрла пальцем стрелку часов и пошла в Верину комнату ломать стул для растопки. Умереть – и то недосуг! Ох, грехи наши тяжкие!

* * *

Звеня капелями и прошпаривая солнцем сугробы, апрель продолжал уносить человеческие жизни, словно обезумевшая смерть торопилась напоследок нажраться досыта. Кате было горько думать, что умирают люди, сумевшие дотянуть до весны. Им бы ещё чуть-чуть времени, совсем капельку, чтобы дождаться первого зелёного листочка и первой ладожской рыбки с ласковым названием корюшка.

Трупов приходилось выносить столько, что у девушек из МПВО к вечеру отнимались руки. Обычно Катя старалась не смотреть в лицо покойникам, но этот мужчина лежал на кровати в форменном кителе трамвайного управления, строго застёгнутом на все пуговицы, как будто хотел встать и пойти на службу. Он не собирался умирать, а жил и боролся до последней минуты. Катя взглянула на него с уважением, сосредоточившись на эмблемах в петлицах. Хотя инженеры-дорожники ценились в городе на вес золота, они получали обычный паёк служащих, даже не рабочую карточку.

Женщина, впустившая их в квартиру, стояла рядом и держалась рукой за стену. Наверное, до блокады она была очень красива, с шелковистыми тёмными волосами и мягким взглядом прозрачно-зелёных глаз. С широкой низкой кушетки на неё смотрели двое детей – девочка с двумя косичками и большеголовый мальчик, укутанный в одеяло по самые уши.

– Вы жена? – спросила Маша, разворачивая на полу парусиновые носилки.

– Да, жена. – Женщина оторвалась от стены и наклонилась над мужчиной, неотрывно глядя ему в лицо. – Вы извините, что я вас вызвала, но у меня самой совсем нет сил на похороны. Дети уже не ходят.

Она бросила быстрый взгляд на кушетку, жалко попытавшись улыбнуться через силу.

– Мы понимаем, – сказала Катя, – вы не волнуйтесь, это наша работа.

Она мельком подумала, что ещё полгода назад работа – собирать по городу покойников – даже не приснилась бы в самом страшном сне.