– Мы понимаем, – сказала Катя, – вы не волнуйтесь, это наша работа.

Она мельком подумала, что ещё полгода назад работа – собирать по городу покойников – даже не приснилась бы в самом страшном сне.

В отличие от большинства мест, откуда приходилось забирать умерших блокадников, эта комната была очень чистой, хотя и пустой – стол, кровать в углу и вынутая из рамы картина, приколотая на стену кнопками. Книги с полок, наверное, исчезли в прожорливой печурке, на которой стоял начищенный медный чайник и подсушивалось несколько кусочков хлеба.

Когда выносили железнодорожника, выглянуло солнце, напоследок блеснув лучом на серебряных трамвайчиках в петлицах кителя. Катя вздохнула: последний трамвай прошёл по городу в декабре и остановился вместе с отключением электричества, а если бы транспорт ходил, то это сберегло бы тысячи жизней. У обессилевших людей расстояние измерялось не километрами или улицами, а шагами, отбиравшими последние капли энергии. Осенью на грузовых трамваях подвозились боеприпасы к передовой, дрова, мешки с песком, металл, хлеб и тысячи других грузов, необходимых большому городу.

Опуская носилки с телом на повозку, Маша зло сказала:

– Ненавижу фрицев. Будь моя воля, я бы стёрла Германию с лица земли.

– Блокадой? – тихо спросила Катя.

Маша задумалась, а потом тряхнула головой:

– Нет, блокадой я бы не смогла. Ведь у них, у немцев, тоже есть дети и старики. – Она сурово свела брови. – Нет, не смогла бы. Это слишком бесчеловечно.

Катя заметила, что за окном квартиры, из которой они вынесли умершего, стоит его жена, прижав к горлу тонкие белые руки. Каково это – смотреть, как уносят прочь твоего любимого? Её словно током пронзила мысль о Сергее, горячей волной хлестнув по сердцу. Вчера она бегала к Серёжиному дому и, спрятавшись в соседнем подъезде, дождалась, когда через двор пройдёт его мама. Варвара Николаевна была не одна, а с немолодым, но симпатичным командиром. На повороте он бережно поддержал её под локоть и улыбнулся в ответ на благодарный взгляд. Если бы с Серёжей произошла беда, то его мама не держалась бы так спокойно и уверенно.

Интересно, кто этот командир?

После мужчины в форме им с Машей пришлось вынести ещё несколько трупов, а потом начался обстрел, и они побежали на улицу загонять людей в бомбоубежище.

А на следующий день произошло чудо – огромное, как серое небо над Ладожским озером: в Ленинграде ожил трамвай.

С величественной медлительностью он ехал по Невскому проспекту – чистый, вымытый, как новенький. Сияющая от счастья вагоновожатая непрерывно нажимала на сигнал, и вместе с трамваем по улице катился дробный победный звон.

– Трамвай пошёл!

– Трамвай! Смотрите, трамвай!

Со всех сторон к рельсам бежали люди, которые ещё минуту назад не могли сделать и трёх шагов. Они размахивали руками, плакали, обнимались.

Высокая женщина в пальто громко читала молитву, две старушки крестились, мужчина в рабочей одежде, сжав кулаки, поднял руки к небу и взахлёб кричал:

– Трамвай! Видите, фрицы! Победа будет за нами!

– Ура, трамвай! – Вскочив на тумбу, Катя сорвала с себя шапку и стала махать ею над головой, забыв про то, что она на дежурстве и должна следить за порядком.

Трамвай!.. милый, довоенный трамвай. Она была готова броситься на рельсы, расцеловать его борта, к которым сейчас тянулись сотни рук, чтобы прикоснуться, погладить, приласкать.

Нет, это был не трамвай – это было торжество жизни над смертью.

Катя вспомнила оборванные снегом провода, мотающиеся под тяжестью наледи, и развороченные взрывами рельсы. Чтобы всё это соединилось, завелось, задышало, люди заплатили жизнью, как тот вчерашний инженер, которого они с Машей отвезли в общую могилу.