Бросив перевязку, Лера метнулась к пролому в стене, из которого хорошо просматривалась часть лесополосы.

– Вот там, за кустами, – шёпотом, чтобы не услышали раненые, сказала санитарка, – видите, идут, проклятые?

– Вижу.

Немецкие каски мелькали между зелени небольшой рощицы, чудом уцелевшей посреди иссечённого взрывами плацдарма. Автоматчики шли не скрываясь, в полный рост с молчаливо-сосредоточенными лицами.

«Мин боятся», – подумала Лера.

Она бросила тревожный взгляд на санинструктора. Он понял и потянулся за автоматом. У него был новенький, трофейный, не то что Лерин видавший виды ППШ с войсковым прозвищем «папаша».

Санитарка стряхнула с плеча ремень винтовки, движением брови указав на крайнего фрица.

– Будем ждать, – прошептала Лера одними губами, услышав за спиной гулкую тишину – ни стона, ни шороха.

Она оглянулась на раненых, которые понимающе затаились в ожидании боя. Старший сержант с перебитыми ногами прижал к себе автомат. Боец, назвавший её дочкой, старался приподняться на локте.

Лера упреждающе подняла руку и снова приникла к щели. Коленку больно царапнул острый обломок кладки, но всё же она оперлась на него для устойчивости, если придётся стрелять.

Каждое мгновение приближало немцев к их убежищу. Лера отчётливо видела острые усики на молодом лице крайнего немца и широкий свежий шрам на щеке у другого. Надвинутые на глаза каски скрывали волосы, но Лера почему-то подумала, что усатый непременно блондин, а со шрамом брюнет.

– Товарищ военфельдшер, разрешите обратиться! – Лежавший в дальнем углу молоденький солдатик задыхался после каждого слова.

Не отрываясь от наблюдения, Лера тихо сказала санитарке:

– Подойди, узнай, в чём дело.

– Не надо подходить, – солдатик закашлялся, – просьба у меня. В плен не сдавайте. Лучше нас сразу всех. Одной очередью.

В Лере на миг всколыхнулась и жалость, и нежность, и необъяснимо тоскливое чувство, какое приходило к ней на Ладоге при виде блокадных детей.

– Отставить панику, боец. Всё будет хорошо.

Она успела увидеть, как фашист с усиками замахнулся гранатой, и услышала рядом с собой треск автомата в руках санинструктора. В глазах полыхнуло всплеском взрыва, разорвавшего тишину в ушах. Леру откинуло к стене, но едва осела пыль от взрыва, девушка кинулась к амбразуре и, почти не целясь, выстрелила прямо в лицо с усиками. Резко дёрнувшись всем телом, фашист стал медленно валиться на куст дикой смородины.

Она снова выстрелила, теперь в того фрица, что отшатнулся и спрятался за дерево. Он тоже упал, успев выпустить в их сторону длинную автоматную очередь.

– Пулемёт бы сюда, – сказал санинструктор, оттеснив Леру от проёма. Шумно выдохнув, он высунул дуло автомата и скосил ряд фрицев, перебегавших от куста к кусту. – Главное, чтобы нас с тыла не обошли. Я дверь успел забаррикадировать.

Пока санинструктор менял обойму, отстреливалась Лера. Потом они поменялись местами с санитаркой. Клава стреляла не так быстро, но зато с отменной меткостью, и фашисты падали один за другим.

От напряжения у Леры дрожали ноги, но ни боязни, ни неуверенности не было. Главная задача – спасти раненых, остальное не важно. В секундную передышку у неё мелькнула мысль, что им помогает сама церковь, принимая на себя главный удар. Словно бы ладони выставила и отталкивает от себя все пули и гранатные всполохи.

– Наши, Господи, наши! – вдруг плеснул по подвалу крик санитарки. – Слышите, ура?

Лара увидела, как фашисты повернули и побежали назад.

* * *

«До чего же эта девчушка-военфельдшер была похожа на Настю в молодости», – подумал раненный в живот, глядя, как Лера вставляет в магазин патроны.