– Капитан Степан Ненашев. Волховский фронт, пятьдесят вторая армия.

Пожатие капитана отличалось теплотой и крепостью.

– Рядовой Сергей Медянов. Шофёр. Автобатальон и Вторая ударная.

– Шофёр? – оживился Ненашев. – Это хорошо. Будем держаться вместе, я потеснюсь на нарах.

В бараке было не намного теплее, чем на улице. Дыхание сотен людей оседало на стенах, тут же схватываясь седой изморозью. Нары стояли в три этажа.

– Места всем не хватает, поэтому спим друг на друге, – объяснил Сергею Ненашев. – Лучше всего спать в середине, потому что снизу тяжело, а сверху холодно.

Сергею досталось место с краю второго яруса. Мешая заснуть, вниз свешивались чья-то рука и нога. Чтобы не упасть, он боялся пошевелиться и долго лежал в темноте с открытыми глазами, перебирая события.

Молитва пришла к нему на ум извне, нарастая, как звуки музыки. Сначала робко, едва слышно, потом всё громче и громче, пока не заполнила собой пространство вокруг. Он ушёл в неё всем существом, словно был не в лагерном бараке, а ступал по небу, свободный и счастливый.

Сергей не знал, где и когда запали в память старинные и завораживающие слова: «…Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него». Он повторял их, пока не впал в дрёму.

На следующий день двести военнопленных отправили разгружать вагоны. Сергей с Ненашевым попали в первую партию. От крепкого мороза сразу задубело лицо и стриженая голова. Сергею досталась ушанка на несколько номеров больше. Шапка болталась на нём наподобие колокола и постоянно сползала на глаза, закрывая обзор, но он давно понял, что на фашистов лучше не смотреть. Прямой взгляд рисковал нарваться на пулю.

Перерыва на отдых не полагалось, пить не давали, поэтому пленным приходилось собирать в горсти остатки снега, налипшие на стенки вагонов, и слизывать холодные комочки.

– Русиш швайн, – громко сказал проходящий мимо офицер в форменном пальто с меховым воротником.

Вдоль длинного состава взад и вперёд прогуливались охранники с немецкими овчарками. Под погрузку стояли грузовики МАN. Сергей с интересом покосился на длинные капоты, заботливо прикрытые стегаными чехлами. Он вспомнил, как прошлой зимой шоферил через Ладогу. Вспомнил деловую суету на Вагановском спуске, грузы, которые шли в Ленинград, эвакуированных, Катю…

Какое было счастливое время!

Выкинуть бы фашистика из кабины, нажать бы на газ, и пускай стреляют вослед – всё лучше, чем плен и работа на врага.

От мысли, что приходится разгружать боеприпасы для немцев, у него сводило скулы. Каждый снаряд – выстрел по Родине, по Ленинграду, по маме с Катей.

– Жахнуть бы сюда пару бомбочек, – шепнул он Ненашеву, и тот согласно кивнул:

– Правильно, Серёга, я сразу увидел в тебе родственную душу. У меня у самого руки чешутся. Здесь, говорят, партизаны пошаливают. Небось и сейчас кто-нибудь из них за составом приглядывает, чтоб потом своим радировать. Может и жахнут. Уйти бы к ним. Я потому за тебя как за шофёра и уцепился. – Он повёл глазом в сторону грузовиков: – Смог бы?

– Конечно, смог. – Сергей почувствовал, как внутри груди вспыхнул и разгорается маленький костерок.

Увидев, что на них смотрит конвоир, Ненашев торопливо взялся за длинный деревянный ящик с крестом люфтваффе:

– Раз-два, взяли.

* * *

И снова у Кати потянулись дни, изматывающие бездельем и тревогой за деда.

Одна радость – выход в эфир, ради которого всегда протапливалась банька.