Нарочно вставая под выстрел, Тимофей Иванович очень боялся, что его убьют наповал, но ещё больше опасался потерять сознание и в беспамятстве проговориться перед немцами и выдать внучку.

Когда Тимофей Иванович через связного в партизанском отряде сообщил Центру, что остался без радиста, то не ожидал встретить такую пичужку. Ей бы ещё в куклы играть да с парнями на танцы бегать. Носик картошинкой, косички, глазищи как серые искорки. Одно слово – Стриж.

Удачно ей позывной подобрали. Прежний радист, Колька, был хоть и молодой, но всё ж таки парень, отчаянная головушка, а тут девчонка, что дождевая капля из-под застрехи.

Жаль Кольку до сердечной боли. Тимофей Иванович крепко сжал губы, словно вздымая неподъёмную тяжесть. Колька сгорел по-глупому, когда не выдержал и помог сбежать арестованному парнишке из партизанской деревни. А ведь говорил ему, вдалбливал в голову, чтоб не давал воли чувствам. Чтоб ни словом, ни взглядом, ни видом не показывал, что душа рвётся в клочья.

День Колькиной казни давил Тимофея Ивановича грудной жабой: сдавило дыхание и похолодели ноги. Тогда он вместе с другими полицаями стоял в оцеплении вокруг виселицы. Серый день, серые мундиры фашистов, чёрные форменки полицаев. Чёрное и серое. И только Колька был в красной от крови рубашке с открытым воротом.

Когда палач накидывал петлю, Колька успел зацепить его взглядом и улыбнуться разбитым ртом, а потом, глядя в толпу, поднял вверх сжатый кулак: мы победим.

– Шнель! – лающе закричал гауптман, командовавший казнью, одновременно ударом сапога выбив скамейку из-под Колькиных босых ног.

Ни один мускул не дрогнул на лице Тимофея Ивановича. С тупым равнодушием он смотрел на гибкое Колькино тело, чувствуя за спиной гулкую тишину, исходившую от согнанных на казнь местных жителей.

Нет, не победить немцам русский народ, который сейчас вобрал в себя и татар, и белорусов, и украинцев, и много других людских ручейков, составляющих вместе могучую реку. И никому не победить. Нас можно вешать, резать, стрелять, но мы всё равно встанем. Из пепла сожжённых деревень поднимемся, осеним себя крестным знамением, возьмём в руки заповедный меч-кладенец и скажем слова, которые спасали Русь не единожды: «Аз есмь с вами, и никтоже на вы».

Керосиновая лампа на столе мигнула, и её огонёк стал совсем тусклым. Тимофей Иванович увидел, как лицо внучки стало проваливаться в тень. Он пошевелился, отгоняя болезненный сон.

– Надюшка, внученька.

– Что, дедушка?

Её голосок звучал ликованием. Губы Тимофея Ивановича дрогнули в улыбке – приятно ощущать себя живым, пусть хотя бы и раненым. Он покорно переждал, когда Надюшка оботрёт ему лоб полотенцем, а потом отстранил её руку:

– Послушай, внучка. Тебе придётся вместо меня сходить в Гатчину и передать документы нашему человеку.

Скрутив жгутом полотенце, Надюшка подалась вперёд:

– Иве?

Недовольный излишней горячностью, Тимофей Иванович нахмурил брови:

– Если будешь забегать вперёд – отстраню тебя от задания.

Он увидел, как от его слов Надя подобралась и посерьёзнела.

Выпрямила спину и ответила по-военному:

– Так точно, товарищ командир!

– Ну, то-то. Теперь слушай внимательно. Документы я выкрал сегодня утром из папки одного майора. О чём бумаги, тебе знать не надо, но их очень ждут подпольщики. А когда выкрал, то нарочно сунулся под партизанский огонь, чтобы меня не заподозрили и не обыскивали. Вроде как майора собой заслонил.

От саданувшей под лопатку боли Тимофей Иванович коротко всхлипнул, заметив, как по лицу внучки пробежала тревога. Она взяла его руку и нашла пульс. Тонкие пальчики приятно холодили запястье.

– Пустое, Наденька. Сейчас не обо мне, а о задании следует беспокоиться.