Встанешь на углу около сарайчика. Там ещё большой камень лежит, чтоб лошадей не ставили. К тебе подойдут и спросят:

– Где здесь живёт бабка Марья Потёмкина? Говорят, она продает козу.

– Ответишь: «Я не местная, знаю только, где купить петуха». Отдашь им корзинку с яйцами. Да торгуйся шибче, чтоб соседи слышали.

– А документы?

Тяжело приподнявшись на локте, Тимофей Иванович дрожащей рукой указал на голенище сапога:

– Там они, пошарь поглубже.

Пока внучка доставала бумагу, он внимательно посмотрел на её вспыхнувшие щёки:

– Постой-ка, девка, что-то ты очень разволновалась. Ты ведь, вроде родом из этих мест. Отвечай по совести, есть у тебя родня в Гатчине или нет?

Сапог со стуком брякнулся на порог. Зажав в руке измятый лист бумаги, внучка косо глянула в его сторону:

– Родни нет. Никого там нет, только подруга Оля. И то не знаю, жива ли.

Со скрипом переваривая неожиданную новость, Тимофей Иванович прилёг на подушки, отметив, что перед глазами вихрем закрутились огненные круги. Подруга – это плохо. Очень плохо. Но другого выхода нет. Авось пронесёт нелёгкая.

* * *

Тонкий листок со столбцами цифр и фамилий Катя положила на дно корзины под слой сухого мха, выстеленного, чтоб не разбить яички.

Дед сказал, что путь до Гатчины около двадцати километров, а на базаре надо быть в полдень. Значит, выйти придётся в шесть утра. Катя с тревогой посмотрела на деда. Выговорившись, он ослабел. Лоб стал горячим, а дыхание прерывистым.

Она растопила печку, поставила на плиту чугунок с кашей, приткнула чайник и решительно накинула на плечи платок.

Улица обожгла сырым холодом. Припорашивая грязь, сыпал мелкий снежок. Хлопала калитка на ветру, кое-где над избами тянулись в небо дымки.

По узкой тропинке вдоль забора Катя пробежала до соседнего дома и крепко стукнула кулаком в дверь:

– Тётя Таня, откройте!

В ожидании ответа Катя зажала кулаком платок у горла и поёжилась.

За закрытой дверью раздалась возня:

– Кого там несёт в такую рань?

Звякнула щеколда, дверь распахнулась, и в Катю ненавидяще впились узкие глаза соседки. Тётя Таня была простоволосой, в сапогах на босу ногу и тёмном байковом халате, подпоясанном пеньковой верёвкой.

– Ты? – Рука соседки метнулась вверх, словно хотела вцепиться Кате в волосы, но замерла на полпути. – Чего явилась?

Катя посмотрела ей прямо в глаза:

– Тётя Таня, дед ранен, а мне надо уйти на день. Присмотрите за ним. Если меня арестуют и я к вечеру не вернусь, помогите ему бежать. Он старый, его сразу замучают.

– Да что ты такое буровишь, девка?

Обвисшие щёки тёти Тани мелко задрожали. Она схватилась руками за косяк, продолжая неотрывно смотреть на Катю.

– Больше ничего вам не скажу, но знайте, что наши под Сталинградом наступают.

Лицо тёти Тани на мгновение стало белым как мел, тут же вспыхнув от жара:

– Правду говоришь?

Схватив Катю за плечи, она порывисто прижалась головой к её груди, потом отстранилась и посмотрела на потолок, где на голом шнуре качалась закопчённая лампочка:

– Слава Тебе, Господи! Неужели дожили?

* * *

Дорога от села до Гатчины шла по большей части между деревень. Крайние дома теснились вплотную к тракту, выбегая вперёд нитями тропинок и хребтами деревянных мостовёнок. Несмотря на занавески на окнах и кудрявые печные дымки, деревни выглядели уныло и заброшенно. Много было чёрных пепелищ, торчащих вверх кирпичными трубами.