И тем не менее в задавленной фашистским террором, истерзанной и окровавленной Гатчине боролись, погибали, но не сдавались советские люди.

* * *

Непостижимая встреча с Олей в клочья рвала сознание, оставляя в душе горькое недоумение. Оля-Олюшка и фашисты были несовместимы, как добро и зло. Но Оля так бойко разговаривала на немецком – и когда успела выучить? – так непринуждённо улыбалась, что закрадывалось сомнение – не сон ли это?

А Олина одежда!

Катя стряхнула снег с рукава кацавейки, давно потерявшей цвет. Олька, конечно, всегда была щеголихой, но по-простому, по-деревенскому. Она любила яркие платки, выразительно подчёркивающие её цыганскую красоту, широкие юбки, волной кружащие вокруг стройных ножек, блузки с трогательной вышивкой гладью.

Катя представила вынырнувшую из толпы Олю в модном пальтишке и замотала головой, отгоняя чёрные мысли о предательстве. Не может Оля служить фашистам!

Справиться с мыслями помогло воспоминание, что сама она на данный момент внучка полицая и холуёныш. Катя повеселела. Наверняка Ольга тоже подпольщица, и это объясняет абсолютно всё. Развеселившись, Катя потопала ногами, чтобы согреться, и немного попрыгала, заметив, что соседки по прилавку недовольно переглянулись.

Мороз крепчал. По базару бродили редкие посетители, которые чаще обменивали вещи, чем покупали. С унылых лиц смотрели запуганные глаза, а голоса звучали робко, просящее.

Закутанная продавщица со связкой сушёных грибов негромко посетовала:

– Рубли не в ходу, а немецких марок ни у кого нет.

На неё со всех сторон зашикали соседки, украдкой тыча пальцами в длинную фигуру полицая у входа на базар. Прислонившись плечом к стене, он курил сигарету за сигаретой, швыряя окурки себе под ноги.

Когда полицай, не отрываясь от стены, поймал за шкирку пробегающего мальчишку, Катя подумала, что сто раз согласилась бы жить в блокадном городе, чем один раз оказаться в оккупации.

Связная подошла к Кате, когда та успела проголодаться и основательно замёрзнуть. Шустрая бабулька с чёрной кошёлкой появилась сбоку от прилавка внезапно – только что там стояло помятое эмалированное ведро с квашеной капустой. С виду бабуля походила на остроносую комариху, затиснутую в нелепый козлиный полушубок и вдовий платок, из-под которого торчала белая полоска ситцевой косынки.

– Эй, девка, не слыхала, где живёт Марья Потёмкина? Говорят, она козу продаёт? Почём яйца?

Назвав пароль, бабуля бесцеремонно ткнула Катю локтем в бок. Потерявшиеся в морщинах остренькие глазки выразительно уставились на корзину с яйцами.

– Я не местная. Знаю только, где купить петуха, – ответила Катя по инструкции.

– Так это петух тебе яиц нанёс? – ехидно спросила бабка. Подбоченившись, она обратилась к базарным торговкам: – Слыхали, здеся петухи яйца несут! За такой товар я трёшки не пожалею.

Катя вспомнила, что дед велел торговаться, и сказала:

– Пятёрка.

– Ишь, чего захотела, – заголосила бабка, – да за пятёрку ты мне яйца вместе с корзиной должна отдать и ещё до дому донести.

Она вцепилась в ручку из лыковой верёвки, и подмигнула.

Хотя документ был успешно переложен именно в корзину, Катя упёрлась:

– Мне дедушка про корзину ничего не говорил.

– Я, баба Дуся, тебе говорю. Даю две марки за яйца и марку за корзину.

Неуловимым движением руки бабуля выпростала из варежки три рейхсмарки, завёрнутые в бумажку:

– На, забирай, и помни мою доброту.

Не успела Катя оглянуться, как бабуля бесследно растворилась в пространстве базара, словно провалившись сквозь прилавок.

«Неужели это и есть Ива?» – недоумённо подумала Катя.