Обнять, засмеяться, закинув голову, радуясь, что все беды перегорёваны и они снова вместе.

Домой Катя бежала с колотящимся сердцем. Тревога за деда не отпускала ни на минуту. Хорошо если соседка за ним присмотрит. Всё-таки правильно, что она к ней сходила.

На выходе из города пришлось ещё раз показывать аусвайс. Пожилой усатый немец мельком глянул в пустую холщёвую торбу, в которой одиноко болтались две варёные картофелины, взятые в дорогу. У него были круглые глаза с рыжими ресницами и толстые неуклюжие пальцы. Изморозь на усах напоминала об иллюстрациях моржей в школьных учебниках.

«Смотри, смотри, – думала Катя, – хоть дырку просмотри, ничего не найдёшь. Добытый документ в нужном месте и приближает наше наступление. Скоро капут тебе, фашистяра».

Оттого, что задание выполнено, а в торбе гуляет ветер, Катя позволила себе на секунду взглянуть фрицу прямо в глаза, не опуская взгляда.

Он не выдержал её взгляд, сморгнул, а потом быстро-быстро, коверкая слова и проглатывая звуки, тихо прошептал:

– Война плёхо. Мир – карашо.

* * *

Быстрым шагом дойдя до скверика, Оля смахнула с запорошённой скамейки снег и присела на самый краешек. Ноги подкашивались, а сердце колотилось в бешеной скачке. Она стянула с руки мокрую варежку, потом снова надела и опять сняла. Не верилось, что десять минут назад они виделись с Катей.

Это точно была Катя, одетая в задрипаную кацавейку и нелепо повязанный вокруг шеи бабий платок. И ноги Катя поставила утюгом, по-деревенски. С полуоткрытым ртом она стояла перед патрульными, изображая из себя дурочку, как в театральной постановке. Только глаза смотрели по-прежнему остро и умно.

Лучшая подруга, с которой они в шутку кумились, обмениваясь рябиновыми бусами и вместе пускали венки по воде. Помнится, Катин венок сразу попал в волну и, покачивая ромашками, поплыл белоснежной цветочной лодочкой. А её венок закрутило, завило в водовороте у быстрины, утаскивая на дно, вместе с речной мутью.

Оттого, что теперь прежнее никогда не вернётся, и оттого, что Катины глаза смотрели на неё жёстко, предостерегая вопросы, Оля всхлипнула.

С тех пор, как она полюбила обер-лейтенанта Курта Риггера, родня и соседи смотрели на неё как на зачумлённую. Даже тётка стала избегать разговоров и кормить отдельно от своих детей, на кухне. К приблудной собаке лучше относятся.

Сидеть было холодно, но вставать не хотелось. Оля подняла воротник, уткнув нос в тёплый драп, еле уловимо пахнущий одеколоном Курта. И как окружающие не понимают, что Курт другой, не такой, как все фашисты. Он добрый, ласковый и совсем не страшный.

Оля встретилась с ним в первые дни оккупации, когда население стали сгонять на трудработы. Велено было прийти с паспортом, откуда девушка из канцелярии тщательно переписала данные в длинную ведомость.

– Видали, какой у немцев порядок? – то ли с восхищением, то ли с осуждением сказала женщина средних лет, по виду учительница. – Каждый человек на счету, как в аптеке.

Получив из рук полупьяного полицая новенькую немецкую кирку (и когда только успели завезти?), Оля с бригадой местных жителей отправилась расчищать руины сгоревшего дома на улице Горького. Их набралось примерно человек тридцать: в основном женщины и подростки. Одного мужчину в толстых очках Оля видела прежде – он приезжал к ним в село читать лекции по международному положению.

Поздняя осень чавкала под ногами раскисшими листьями и трепала ветром волосы. Полицейский надзиратель не разрешал отдыхать, и к обеденному перерыву большинство работающих выбились из сил.