Длинную фразу на немецком перевёл один из пленных:

– Герр ефрейтор приказывает катить камни к лагерю. Несколько человек – один камень. Быстро за работу!

Не понимая, зачем катать валуны, пленные стали переглядываться, ища подвох. Подкрепляя приказ, один из фрицев дал очередь поверх голов. В морозном воздухе выстрелы протрещали особенно чётко. Где-то в глубине леса пронзительно каркнула ворона.

– Пошли, славяне, – сказал Ненашев, – стой не стой, а всё равно заставят.

Колонна распалась, и люди медленно двинулись на поле.

Увязая в снегу, за камень взялись втроём – Сергей, Ненашев и паренёк, назвавшийся Ваней. Гранитная поверхность холодом обжигала ладони. Камень не поддавался, и Сергей сразу вспотел от натуги. На миг распрямившись, он кинул короткий взгляд на поле, усеянное людьми. Облепив камни, они выглядели странно и дико.

«Сизифов труд, – подумал Сергей, – наверняка чтобы уморить нас непосильной работой».

Его давно перестала удивлять диавольская изобретательность фашистов в деле убийства. Напрягая плечи, он подтолкнул камень со своей стороны, заметив, что тот сдвинулся с места.

– Навались, ребята!

Несколько минут они пыхтели, пытаясь вырвать камень из мёрзлой земли.

Ваня робко спросил:

– Может, того, в кусты сигануть?

– По каменному полю далеко не ускачешь, – покачал головой Ненашев, – постараемся на обратной дороге рвануть. Только валун этот проклятый много сил высасывает.

Когда они докатили камень до дороги, Сергей сначала уловил знакомый рокот мотора, а потом увидел вынырнувший из-за поворота грузовик.

Полуторка. Он протёр глаза – точно, полуторка. Только перекрашенная в ядовито-зелёный цвет машин армии вермахта.

Во рту стало сухо, а сердце забилось короткими сильными толчками. Сергей вперил гипнотический взгляд в лобовое стекло и мысленно возопил: «Остановись! Остановись! Остановись, милая!»

* * *

Попав на скользанку, машина дрожала, крутила колёсами, но с места не двигалась. Шофёр Вернике ударил кулаком по рулю и громко выругался:

– Русская дрянь! Лучше бы тебя разбомбили при взятии города!

Он ездил на трофейной полуторке почти полгода, но так и не смог привыкнуть к её норову. Не помогло даже фото Марлен Дитрих, приклеенное на торпеду. Иногда Вернике мечтал, как, увешанный железными крестами, вернётся на родину и белокурая Марлен вручит ему букет алых роз. Когда Вернике начинал костерить машину, Марлен продолжала безмятежно улыбаться. Одна радость – машина забуксовала не в безлюдном месте, а около своих.

Вернике охватил взглядом поле, где ворочалась добрая сотня военнопленных.

Это правильно – труд на благо рейха облагораживает.

Тощий фельдфебель, расставив ноги, командовал работой. Вдоль дороги прохаживались четыре автоматчика.

Ганс Вернике был по горло сыт русскими просторами, когда часами пилишь по трассе, а кругом леса, озёра и снова леса. В лесу страшно и мрачно воет ветер, а за каждым деревом мерещатся партизаны. Однажды возле деревни с жутким названием Podberezie – и как они это выговаривают? – он принял за партизанку местную девчонку. Вернике до сих пор помнит липкий ужас, окативший его, когда зашевелились кусты орешника и оттуда вынырнула девчонка с корзиной в руке.

Не заглушая мотор, он выпрыгнул из кабины и всласть потянулся, так что хрустнули все косточки. Тощий фельдфебель вопросительно посмотрел в его сторону.

Вернике почесал затылок:

– Господин фельдфебель, дайте закурить. Мои сигареты как назло закончились, а мне ещё ехать и ехать.

От просьбы постное лицо фельдфебеля стало ещё постнее, но в карман за портсигаром полез.