Несмотря на то, что кадка отняла у неё много сил, Катя вспыхнула от радости:

– А когда будет второй?

Дед словно бы не услышал. Нагнувшись, чтоб не ушибить затылок о притолоку, он вышел из бани, остановился и посмотрел на небо, затянутое рваными облаками.

– Гляди, Надюшка, – природе всё едино, что на земле творится. Мир ли, война ли…

Катя тоже задрала голову вверх, так что мокрые волосы хлестнули по щеке. Холодный ветер приклеил чёлку ко лбу. Как здорово жить на свете! Длинное облако, похожее на крокодила, догоняло маленький пушистый шарик, отдалённо напоминающий серую овечку. Кате даже стало её жалко. Но на подлёте к добыче крокодил начал разваливаться на куски, а овечка, напротив, толстела и толстела, пока наконец не вобрала в себя всю длинную крокодилью тушу.

Улыбнувшись, как будто сама одержала победу, Катя взяла деда за рукав:

– Дедушка, Центр велел тебе срочно связаться с Ивой.

Он взглянул на неё сверху вниз и медленно пошёл по тропинке к дому. У калитки задержался и пропустил Катю вперёд.

– Ты спрашивала, когда будет второй экзамен? – сказал он с протяжным вздохом, выдавшим глубокое раздумье. – Дай Бог, чтоб никогда.

* * *

Через пару месяцев Сергея вместе с группой выживших военнопленных гнали в глубь страны. Позади оставался пересыльный лагерь, где Сергей едва не умер от тифа, если бы не врач. Удивительно, но в лагере оказалось жалкое подобие лазарета с несколькими нарами вместо коек и маленькой уродливой буржуйкой на огромный щелястый барак, сколоченный из необрезной доски. Туда отправляли не лечить, а умирать, потому что лекарств не полагалось. Но доктор ухитрялся доставать какие-то пилюли и выпрашивать для больных усиленное питание.

Перед отправкой по этапу строили в колонну по пять человек, отстававших расстреливали, и на освободившееся место в пятёрке сразу вставал другой. Убивали за всё: за косой взгляд, за стон от раны, за поднятый с земли окурок, за голодное пошатывание в строю на этапе.

Обочины шоссе были завалены трупами. Из сугробов торчали руки, ноги, страшно и мёртво белели лица с одинаковым выражением каменного покоя. С каждым километром колонна становилась всё короче и короче, а трупов вдоль дороги больше и больше.

Навстречу пленным ехали танки, грузовики, легковушки – по большинству «Хорьхи» и американские «Виллисы». Двигались соединения немцев. Сергей подумал, что это уже не те фашисты, которые браво печатали шаг в сорок первом. Теперь фрицы шли с мрачными лицами, словно предчувствуя, что в родной фатерлянд вернуться доведётся немногим.

Впрочем, среди немцев тоже встречались порядочные люди. Один из лагерных охранников на ломаном русском шепнул, что Красная армия наступает и Сталинград не сдаётся.

«Я тоже не буду сдаваться», – думал Сергей, стараясь шагать как можно твёрже, чтобы не выбиться из строя. Не давая глубоко вздохнуть, жутко болело сломанное ребро – неделю назад пленные устроили давку в очереди за баландой. Под тяжёлое, многосотенное дыхание строя мысли тянулись уныло и отрывисто.

Шёл снег. Телогрейка, доставшаяся Сергею от умершего, совсем не грела, а ноги в кирзачах деревенели от холода.

Пожилой сосед по пятёрке, которого все называли Михалыч, споткнулся раз, другой, третий, а потом вцепился в рукав Сергея:

– Серёга, сейчас упаду.

– Ты что, Михалыч, держись!

Сергей подхватил его под локоть, но Михалыч вдруг мотнул головой, на которой седые волосы сливались цветом со свежим снегом. Взгляд его помягчел и стал отсутствующим:

– Держи моё имущество и не поминай лихом.

Дёрнувшись всем телом, он сунул Сергею в руки заплечную торбочку, кулём рухнув под ноги.