Следующим этапом движения пленных были «Дулаги» – пересыльные лагеря, обычно располагавшиеся вблизи железнодорожных узлов. После первоначальной сортировки пленных отправляли в лагеря, имеющие, как правило, постоянное месторасположение в тылу, вдали от военных действий. Как правило, все лагеря различались по номерам, в них обычно находилось большое количество пленных.

* * *

Катя проснулась от громкого топота ног по деревянному полу. Словно кто-то гвозди вколачивал. Неужели заснула?

Рывком подняв голову, она встретилась взглядом с высоким немцем и оторопела.

Наверное, у неё был совершенно дикий вид, потому что немец вздёрнул вверх подбородок и захохотал, тыча в неё пальцем.

«Кто это чучело?» – автоматически вспыхнуло у Кати в мозгу.

Немец был в серой шинели с поднятым воротником, в пилотке и с автоматом через плечо. Гауптман, то есть капитан. Не меняя позы, она скользнула пальцами по поясу с финкой, чувствуя, как напряжение деревянит мускулы шеи. Немца заслонила фигура деда, который быстро обнял её за плечи и втолкнул в крохотный чулан, заваленный всяким хламом.

– Сиди не высовывайся.

Дед повернулся к немцу и льстивым голосом зачастил:

– Это внучка моя Надюха, ферштейн? Дочкина дочка. Дурёха девчонка, совсем дикая. Битте, битте, господин офицер, пожалуйте к столу!

Сквозь щёлку в занавеске Катя увидела, как на столе возник стакан мутной жидкости и кусок хлеба со шматком сала.

Немец крякнул:

– Гут! Карошо!

Дед вёл себя хоть и подобострастно, но естественно. Фашиста он не боялся, то и дело лопоча всякие пошлости на ломаном немецком языке.

Значит это не провал. Катя постепенно успокоилась. Вот, он какой – первый увиденный ею гитлеровец. Жадными глазами Катя рассматривала его лошадиное лицо с блёклыми глазами и длинным носом, выискивая на нём черты палача и убийцы.

«Интересно, ему приходилось убивать? Сколько смертей у него за плечами?»

Прищуриваясь от света из окна, немец чихнул и махом опрокинул стакан в рот. Кадык на тонкой шее конвульсивно дёрнулся. Катя испытала чувство брезгливости. Она отвернулась, стукнувшись локтем о помятое оцинкованное корыто на стене.

С дробным грохотом корыто сорвалось с гвоздя и брякнулось вниз, больно ударив по ноге. Катя громко охнула, а немец снова захохотал.

– Дура девка, что с неё возьмёшь? – примирительно сказал дед, бросив в сторону чулана уничтожающий взгляд.

Уцепившись за знакомое словечко, гитлеровец застучал стаканом об стол:

– Дура, дура, дура!

От стыда и унижения Кате захотелось выскочить из кладовки и выкрикнуть в ненавистное лицо фашиста, чтобы убирался прочь с их земли, иначе…

Опасаясь, что может выдать себя, Катя крепко прикусила зубами кулак: терпи, Зайцева, будет и на нашей улице праздник. Стараясь не производить шума, она переступила через корыто, приникнув к крошечному запотевшему оконцу. Отсюда открывался вид на баню, где спрятана рация. Около бани круглый прудик с берёзкой на холме. Дальше огороды, потом лес.

В огороде копались две женщины в надвинутых на лоб платках. Старые или молодые – издалека не разобрать. Перевернув пласт земли, одна из них поднесла ладонь к глазам, вгляделась в дом деда, из которого выходил фашист, и выразительно покачала головой.

– Манька Белова, – сказал дед, возникший у Кати за спиной. – Злющая, ровно крапива. Ты с ней не разговаривай. И вообще во двор старайся не выходить, а я всем буду говорить, что ты после смерти матери маленько умом тронулась. И вообще, давай условимся, Надюшка, – никаких вопросов. Меньше знаешь – целее будешь. Мне твоего предшественника на всю жизнь поминать хватит. Хороший был парнишка, но сунулся куда не просят и спалился.