Взгляд хозяйки сменился на такой пронзительно-жалостный, что Сергею показалось, будто она сейчас заплачет.

– Проходи, солдатик, садись, поешь картошечки. Вот и капусточка есть.

Быстрыми движениями хозяйка ставила на стол какие-то тарелочки, мисочки. Достала стопку и плеснула туда толику мутно-красной жидкости из оплетённой бутыли, заткнутой струганной деревяшкой. От запахов пищи и домашнего тепла у Сергея закружилась голова. Руки и ноги отяжелели.

Голод пересилил осторожность, и он сел за стол. Схватил ломоть хлеба, обжёг пальцы о картошку, смотрел, как прозрачно выгибает пласт кислая капуста с мелкими вкраплениями тминных семян. Хотелось съесть всё и сразу. А потом в баню и спать, спать, спать.

Смахнув с табуретки невидимую пыль, хозяйка села напротив и подпёрла щеку ладонью, видно, хотела что-то сказать, потому что несколько раз подавалась вперёд, а потом снова отшатывалась.

Когда за окном промелькнул белый платок, Сергей вскочил:

– Кто там?

– Не обращай внимания, это моя дочка Шурка. Ей десять лет всего. Только и знает, что с кошкой играть. Ты ешь, ешь. – Не вставая с места, она расстелила на столе кусок тряпки и завернула в него буханку хлеба. – Сама пекла третьего дня. Ещё не успел зачерстветь.

Последнюю щепоть хрусткой капусты Сергей проглотил почти не жуя.

– Спасибо вам большое, больше отблагодарить нечем.

Хозяйка смущённо отмахнулась:

– Да нешто я не понимаю. Свои же люди. У меня сынок такой же, воюет где-то. Бери хлебушек.

Она протянула Сергею хлеб, он принял буханку, как ребёнка, пахнущего теплом и уютом:

– Скажите, где мы находимся?

– Село Боровёнки. Тут и речка Мста недалече, только мост взорван. У нас народ на лодках переправляется.

– А немцы?

– Немцы-то? – переспросила хозяйка. В её тон закралась какая-то неприятная интонация, от которой он похолодел. – Немцы тут недалече. Мабудь, на соседнем хуторе, за рощицей. – Сергей вспомнил несколько берёзок сразу за домом. – Но они недавно уехали. Я сама слыхала, как мотоцикл тарахтел.

– Да что ж вы молчали! – вырвалось у Сергея.

Держа руку на спусковом крючке, он ринулся к двери с единственной мыслью как можно быстрее унести ноги. Половик в сенях гармошкой скользнул под сапогами. Сергей стукнулся локтем о стену и распахнул дверь на улицу, внезапно ослепнув и оглохнув.

* * *

Когда солдат выскочил из избы на крыльцо, Шурка удивилась, какой он грязный и ободранный. Вместо формы – отрепья, голова лохматая, на лице щетина, как у одёжной щетки. В одной руке он держал автомат, а другой обнимал буханку хлеба. В задумчивости Шурка подёргала себя за косичку. Наблюдать за продолжением было интересно и страшно.

Немцы, которых она привела, спрятались по обе стороны от двери и один из них, самый толстый, ударил солдата по голове прикладом автомата. Буханка хлеба скатилась по ступенькам, а солдат упал. Тогда второй немец – высокий и тощий, с железным зубом, – ударил солдата сапогом в живот и забрал у него автомат.

Шурка подобрала хлеб, завернула его в подол и подошла к немцам. Они что-то брехали на своём языке, точно гавкали. Шурка подумала, что сейчас самое лучшее время попросить у них шоколадку за выданного солдата. Разве зря она, не жалея сапог, бежала к ним через две канавы?

Мамка научила её говорить немцам «битте», поэтому Шурка протянула руку ковшичком и сказала:

– Битте, дяденьки, дайте шоколадку, – чтобы немцам стало понятнее, она ещё два раза повторила, – шоколад, шоколад. Я знаю, у вас есть.

Шурка показала на карман, где толстый держал плитку шоколада.