– А что с ним случилось? – холодея от того, что сейчас услышит, спросила Катя, хотя помнила разговор о судьбе своего предшественника перед вылетом. Но хотелось услышать из первых уст, а вдруг он погиб от шальной пули или был убит в бою.

– Повесили его фрицы, – сурово оборвал разговор дед с хрипотой в голосе. – Пойдём-ка, я тебя покормлю, небось проголодалась, а у меня караси жареные к твоему приходу.

Несмотря на большое тело, дед двигался бесшумно, словно кошка, и движения его были ловкие, уверенные.

Открыв печную заслонку, он вопросительно зыркнул на Катю из-под кустистых бровей:

– Печку топить умеешь?

Она улыбнулась:

– Да я деревенская, почти местная, – но тут же прикусила язык, вспомнив инструкцию: никому ничего о себе не рассказывать, даже косвенно.

Но дед, казалось, пропустил её оплошность мимо ушей и брякнул на стол большую чугунную сковороду с красноватыми тушками карасей, густо посыпанными нарезанным луком.

У Кати потекли слюнки. Она вспомнила, что не ела почти сутки, и последним обедом была гречка с тушёнкой в аэродромовской столовой. Когда девушка-подавальщица в голубом лётном комбинезоне поставила перед ней компот, Катя уже очень спешила, поэтому она выпила взвар на ходу, даже не сказав спасибо.

Караси с хрустящей запёкшейся корочкой таяли во рту. Такая вкуснота получается только в русской печке. Разомлевшая Катя подчистила сковороду корочкой хлеба и отхлебнула чай:

– Дедушка, а часто к тебе немцы заглядывают?

Он усмехнулся:

– Знамо дело, я ведь полицай.

Катина рука с кружкой описала дугу, остановившись на полпути.

– Холуй, – с нажимом повторил дед, – а ты, стало быть, холуёныш.

– Холуй? Полицай?

Дед пожал плечами:

– Не заметила разве чёрную шинель с папахой в сенях?

Катя покачала головой:

– Нет.

– А должна всё подмечать, словно у тебя сто глаз и сто ушей. Иначе грош тебе цена в базарный день как подпольщице.

Справедливые слова острыми иголками вонзались Кате в душу. Разведчица называется! Она потёрла загоревшиеся щёки.

Дед хитро сощурился:

– Видела гауптмана? Настоящая тварь! Не сосчитать, сколько наших на тот свет отправил. Каждую неделю в фатерлянд посылочки отправляет своей фрау. Гребёт всё, что под руку попадает – битую птицу, подушки, мёд. Не поверишь, однажды даже банку дёгтя отправил. – Дед почесал бороду. – Редкостная сволочь. А я его спас, когда он под бомбёжку попал. Их там много, немчуры, валялось, а я себе этого выбрал, потому как чин, герр офицер. Домой его приволок, кровь остановил, за фельдшером сбегал. Не будь меня, скакал бы гауптман сейчас на деревянной ноге. Хотя, сказать по правде, я бы ему обе ноги отстрелил, пускай бы жил обрубком и каждый день слезами обливался.

Гауптман потом про меня начальству доложил: есть, мол, такой старик, который ещё в Первую мировую в Германии в плену был. На него можно положиться. – Он посмотрел на притихшую Катю и, протянув руку, погладил её по голове. – Ты ему, внученька, при встрече книксен делай, ну, приседай помаленьку. Он будет доволен.

Вот так-то, Надюшка. Сожми губы и терпи. Работа у нас с тобой такая.

* * *

Ноябрьский ветер сеял на землю мелкую снежную крупу, будто кто-то рассыпал мешок манки. Крытые дранкой крыши изб сливались с вечерним сумраком. Иногда в темноте окон мелькал тусклый свет и сразу пропадал – жители берегли керосин для зимы. Дробя хрупкую тишину, лениво лаяли собаки, которых ещё не успели перестрелять немцы. Пахло лесом и печным дымом.

Дед сидел на пороге предбанника и курил толстую самокрутку.