– Девятнадцать.

Отвечая, Катя полгодика прибавила для солидности, чтоб не считал её совсем пигалицей.

Он вздохнул:

– И у меня дочке девятнадцать. Было бы. На днях начштаба известил.

Катя моментально вспомнила замкнутое лицо майора при первой встрече и то, как он поспешно вышел из кабинета.

– А у меня маму убило, – сказала она, чувствуя, что ему сейчас важно не оставаться одному со своим горем. Посочувствовать может каждый, а понять – только тот, кто пережил.

Она подумала, что убитые Мохов и Пидкиймуха тоже чьи-то сыновья и скоро их мамам почтальон принесёт казённый листок серой бумаги. Наползали мысли о своём неизвестном отце, о тёте Люде, о Лере, воюющей где-то под Колпино, и о том, что прямо под ними ощетинилась пушками подземная крепость и скоро прилетит самолёт, который отважно встанет под выстрелы.

Холод и неподвижность сковывали тело ледяным панцирем, а самолёт всё не летел и не летел. Когда загорелась лампочка на рации, Катя едва смогла пошевелиться, чтобы надеть наушники. Оператор передавал, что на позывные их рации должен откликнуться пилот У-2, идущий прямо по курсу.

Прошёл час, но самолёт не появлялся, а низко нависшие тучи обещали вскоре пригнать снежную бурю.

Зубов озабоченно посмотрел на часы:

– Радируй в Центр.

– Я Стриж! Я Стриж! Отзовитесь, – резво застучал ключ в руках Кати.

– Я Толстяк, я Толстяк, – раздался долгожданный отклик. – Сообщите ориентиры участка наблюдений. Перехожу на приём.

Помехи были очень сильные, и Катя едва слышала позывные самолёта.

– Толстяк, Толстяк, я Стриж.

Едва раздалось тарахтенье самолётного двигателя, майор Зубов вскочил и разжёг дымовую шашку, выплюнувшую наверх клубок рыжеватого дыма.

Самолёт дал круг. Перекосившись на одно крыло, он летел так, будто бы его подбили и лётчик из последних сил тянет к берегу.

Катина рука замерла на ключе. Ей стало страшно, что прямо сейчас по самолёту ударят залпы орудий, а лётчики не успеют выпрыгнуть.

* * *

Заметив на вершине заснеженного плато рыжие клубы дыма от сигнальной шашки, лейтенант Валиулин обернулся и прокричал своему стрелку-радисту Лёне Поликарпову:

– Где наша не пропадала!

Он нарочно мотал самолёт из стороны в сторону, чтобы обмануть немцев. Пусть думают, что посадка вынужденная.

В своей эскадрилье Ринат Валиулин слыл шутником и забиякой. Он был невысокий, стройный, с мягкой походкой и чуть раскосыми глазами уроженца Поволжья. В первый раз в жизни Ринат увидел военных, когда по их деревне промаршировала рота красноармейцев из соседнего Ульяновска. Не обращая внимания на задравшуюся на пузе рубаху, шестилетний Ринат бежал за ними до самого моста через реку, хотя туда ему запрещалось ходить под страхом крапивной каши.

Одетые в зелёную форму солдаты дружно маршировали в ногу, и при каждом их шаге сердце Рината прыгало от восторга, словно новенький резиновый мячик в красную и синюю полосочки. Мальцом он мечтал стать солдатом, потом, когда в клуб привезли фильм про танкистов, решил учиться ездить на танке, а перед началом войны подал документы в лётное училище. Мечталось стать как Валерий Чкалов.

Провожая его в лётное училище, бабушка Галия велела летать пониже и помедленнее. Её слова Ринат всегда передавал друзьям как анекдот.

Несмотря на свои двадцать два года, он считался опытным лётчиком с кучей боевых вылетов и пятью звёздочками за сбитые самолёты.

Когда его вызвали в штаб и предложили выполнить особо важное и рискованное задание, Ринат не колебался ни минуты. Он приуныл только тогда, когда узнал, что лететь надо не на родном до последнего винтика «ишачке» – истребителе И-16, а на фанерной «этажерке» У-2.