Особую сложность представлял прорыв обороны в полосе 67-й армии. Здесь позиции противника проходили по обрывистому обледенелому левому берегу Невы, имевшему превышение над правым. Расположенные ярусами огневые средства врага прикрывали многослойным огнём подступы к берегу.

Наступающим частям были выданы продукты на двенадцать боевых суток, а раненых в госпиталях фронта и Ленинграда ждало тридцать восемь тысяч коек.

Для подхода к Неве мощных танков и тяжёлой техники были построены дороги и подготовлены настилы, из которых предполагалось быстро проложить четыре переправы.

Для одновременного взрыва всей полосы минных полей вдоль правого берега расположили больше тысячи подвесных зарядов – их предстояло привести в действие электрическим током перед моментом выхода на лёд передовых частей.

Телефонная и радиосвязь всюду была налажена и проверена.

Замершие на марше части и соединения ждали приказа к наступлению. Дух атаки буквально витал в морозном воздухе, нетерпеливо подгоняя время тактического затишья.

Катя чувствовала, что сейчас как никогда вся армия представляла собой единый молот, который вскоре размахнётся и будет бить и бить в одну цель, расплющивая вражеские армады и разрывая в клочья линии фронта.

«Говорят, что Россия сердится. Россия не сердится, Россия сосредотачивается», – в последнее время Катя часто вспоминала знаменитые слова канцлера Горчакова, разосланные им в депеше по посольствам.

Она так часто думала о наступлении, что ночью ей приснился рукопашный бой. Мелькающие руки, блеск холодного оружия, крики, кровь. Она проснулась в холодном поту и не сразу сообразила, что находится не в окопе, а на территории военной части в старой школе, приспособленной под казарму офицерского состава. В маленьком закутке, выделенном ей старшиной, рядом с койкой стояла табуретка, на которую Катя положила планшет с письмом от Егора Андреевича и Варвары Николаевны. Переписываться с родными разведчикам разрешалось, главное, не указывать, где и кем служишь. Первая весточка полетела в Ленинград вскоре после возвращения с первого задания. Точнее, это были две ласточки, потому что Катя послала два одинаковых письма – Егору Андреевичу и Варваре Николаевне, в расчёте, что если одно затеряется, то другое дойдёт.

Взбив подушку повыше, Катя достала из планшета письмо, просто чтобы ещё раз подержать бумагу, написанную Серёжиной мамой. В письме о Серёже не было ни строчки, значит, он по-прежнему числится пропавшим без вести.

Катя тихонько вздохнула.

Светящаяся стрелка часов показывала три утра. Надо успеть набраться сил, потому что завтра спать не придётся – в ночь вылет. В полученном приказе говорилось, что группе разведки во главе с майором Зубовым и его помощником сержантом-радистом Зайцевой и приданным им охранением из трёх парашютистов-автоматчиков предписывается сразу же после приземления приступить к выполнению задания разведывательного характера. Что делать, в приказе не говорилось, но майор Зубов имел исчерпывающие инструкции.

Прежде майора Зубова Кате довелось видеть лишь однажды – сразу по возвращении от деда.

Он показался ей мрачным и заносчивым. Тогда её потребовали с докладом к начальнику штаба – полковнику с тихим голосом и жёсткими как сталь глазами. Кроме начштаба в кабинете находился пожилой, лысоватый майор среднего роста. Тренируя описание словесного портрета, Катя сумела заметить широкий нос, ершистые брови и резкие морщины, сбегавшие от уголков рта.

При её появлении он встал и, не взглянув, вышел из кабинета.

– С майором Зубовым работать не доводилось? – спросил полковник, и сам себе ответил: – Ничего, всё ещё впереди.