– Нас тут недавно потрепали фашисты, – на ходу сказал Жежелев, – потерь много, да трое раненых, двое тяжело. С обескровленного отряда фронту немного помощи, а с такой бригадой мы ого-го как ударим по врагу. Тебе, Надежда, прежде стрелять приходилось?

– Приходилось. – Катя усмехнулась. Он явно держал её за несмышлёныша, случайно попавшего на войну. Она не стала рассказывать, что за выполнение последнего задания её представили к ордену Боевого Красного Знамени.

– Это хорошо, – похвалил Жежелев, – у нас отряд маленький, сама понимаешь, приходится быть и разведчиками, и артиллеристами, и стрелками. Кругом фашисты. – Он повысил голос: – Связь нужна как воздух.

– Связь будет, товарищ капитан. Мне надо прямо сейчас развернуться и доложить, как прошло десантирование.

Хотя землянка для радиста уже была приготовлена, Жежелев, поколебавшись, привёл Катю в свою землянку посредине лагеря. Всё ж таки девушка, пусть всё время будет под присмотром – так безопаснее в случае нападения гитлеровцев. Соседняя землянка была отведена под медпункт. Дальше, россыпью, землянки личного состава, на утрамбованном пятачке сложенная из камней печка с закопчённым котлом.

Посредине лагеря горел большой костёр, сновали люди, стоял гомон. Симпатичный паренёк подхватил её рацию, обратившись сначала к Жежелеву:

– Товарищ командир, разрешите помочь новому бойцу. – Он как своей подмигнул Кате и доверительно сказал: – Ты, парень, не тушуйся – у нас люди хорошие. Настоящие.

– Отставить помощь, Солонухин! Это тебе не боец, а радистка, товарищ Зайцева. Кстати, старше тебя по званию.

– Ой!

Зардевшись как мак, Солонухин попятился к костру, а потом быстро юркнул за полог санитарной палатки.

– Видела? – хмыкнул Жежелев. – Побежал раненому другу обстановку докладывать. Ты их гоняй, парней наших, не жалей, они на нового человека как мухи на мёд летят. Соскучились без новостей.

Он пропустил Катю вперёд, в землянку, и чиркнул спичкой, зажигая коптилку, сделанную из патрона.

– Ну как там в Ленинграде? Живёт город? У меня там жена и дочка.

…Катя долго не могла уснуть в первую ночь в партизанском отряде. Свернувшись комочком на нарах, она для тепла укрылась парашютом – он отлично защищал от холода – и думала, что со дня на день наши войска перейдут в наступление и обязательно случится что-нибудь необыкновенное, великое и прекрасное. Например, Серёжа подаст весточку, что он жив. Пусть ранен, пусть изуродован, но главное – жив.

Желание увидеть Сергея было так велико, что Катя пробормотала присказку: «На новом месте приснись жених невесте», а сказав, тут же испугалась – вдруг приснится не Серёжа? Тогда пусть лучше вообще никто не приснится.

* * *

По стенке землянки сочилась вода. Медленно – так же, как и время. Утром влага скапливалась под потолком, по миллиметрам сползая вниз до нар, на которых лежал Сергей. В тусклом свете коптилки она светилась прозрачным хрустальным шариком.

«Как слеза», – подумал Сергей.

Он хотел поймать пальцем дрожащую каплю, но перевязка мешала шевелиться. Бинт на голове спускался на шею, охватывая грудь и живот.

– Множественные осколочные ранения, – сказала комендантша, – бровь рассечена надвое, но тебя, Серёженька, девушки и такого любить будут.

Разбитыми губами он не мог сказать, что девушки ему не нужны, потому что в Ленинграде живёт Катя – единственная и неповторимая.

На душе было паршиво: в памяти ещё не отгремел бой на аэродроме, в котором погиб Ненашев. Горячими камнями в мозгу ворочались видения трассы выстрелов, снова и снова дробно строчил пулемёт.