– Что тебе, сестричка? – спросил самый старший боец, потирая заскорузлые от мороза руки. На его растрескавшиеся пальцы с ободранными ногтями было больно смотреть. Перехватив Лерин взгляд, он усмехнулся: – Ничего, выдюжим. Говори, зачем пришла.

– Палатку не поставить. – Лера чувствовала, что говорит жалобно, как школьница, а не как военфельдшер, в чьём подчинении пусть маленький, но личный состав бойцов.

– Тю-ю, палатку, вот ерунда! – Дорожник улыбнулся, и от этого Лере на душе стало легче. Может, и правда ерунда?

– Ты вот что, дочка, прикажи своим орлам прорубить лунку.

– Во льду?

– Сейчас лёд молодой, не крошится. В дыру поставь мачту и залей её горячей водой. А полы палатки вморозь, тогда ветром не сорвёт. До весны стоять будет.

– А печка? Лёд от неё тает.

– Под печку разыщи кирпичи. Попроси шофёров, они привезут.

– Спасибо!

Прощаясь с дорожниками, Лера вдруг почувствовала, как горизонт перед глазами сместился набок, а она сама отъехала в сторону. На миг показалось, что она стоит на большом пароходе, а под ногами ходуном ходит зыбкая палуба. Лёд у ног разошёлся чёрной трещиной, из которой на поверхность выплеснулась пена жёлтой воды.

– Ой, мамочки! Что это?

– Это Нева балует, – сказал один из дорожников, – плещет в Ладогу. Да вы не бойтесь, товарищ военфельдшер, всё будет добренько.

Милое словечко зазвенело в воздухе, словно колокольчик, и, возвращаясь к своим, Лера повторяла про себя это «добренько», думая о том, что, несмотря на жестокую войну, мир вокруг наполнен добротой и любовью.

* * *

Большую роль в обеспечении безопасности движения по ледовым трассам играли специальные дорожные аварийные команды. В их задачу входила постройка мостков через поперечные трещины, изыскание и прокладка новых трасс, извлечение провалившихся под лёд автомашин.

* * *

В девичьей казарме было темно и тихо. Светились только прорези в дверце печурки, похожие на красные глаза ночного хищника.

Чтобы за ночь помещение не промёрзло до льда, приходилось вставать и подбрасывать в топку по одному поленцу. Охапка сгорит жарко, но быстро.

Сегодня дежурной по буржуйке была Катя, поэтому надо было спать чутко, то и дело поглядывая в сторону печки – не погасла ли. Дров Катя припасла с вечера, лично напилив на чурки ржавой ножовкой.

Свернувшись калачиком и натянув на голову одеяло, Катя подумала, что с начала блокады видела совсем мало снов. Когда она валилась спать, то словно бы отключала свою память рукояткой рубильника.

– От хороших снов хочется плакать, а от плохих – сойти с ума, – пожаловалась как-то подруга Маша, и Катя с ней согласилась, потому что на лишние переживания не оставалось никаких сил.

«Да я ли вообще – эта девушка в военной фуфайке и с противогазом на боку?» – спрашивала себя Катя, изредка ловя своё отражение в зеркале, висевшем в коридоре казармы.

Между нынешней, худой и измождённой, Катей и Катей, раскинувшей руки на старой колокольне, лежала большая и страшная война. Но один подарочек из того счастливого часа всё же остался и висел сейчас у неё на шее в виде оловянного крестика. Его Катя не сняла, даже когда комсорг Наташа укоризненно подняла брови и заявила о несознательности. Прикрыв крестик ладонью, Катя промолчала.

Оттягивая момент, когда надо встать и идти к печурке, Катя попробовала задремать, но мысли уже начали определять круг забот наступающего дня.