– Чаи распивать нам на службе не положено. Мы сейчас пойдём, – отрезала Катя, делая вид, что не замечает тоскливого Машиного взгляда, каким та смотрела на ломтики хлеба.

Бедная Машка! Со своим высоким ростом и аппетитами спортсменки-баскетболистки она очень мучительно переносила голод. Чтобы её немножко подкормить, Катя иногда подсовывала ей кусочек сахара из тётиной посылки или делилась гостинцами Сергея.

– Не пойду! – вдруг заявила дворник и с размаху уселась на стул. – У меня от голода ноги не ходят, сами идите.

– Сами, так сами, – не стала спорить Катя. – Маша, пойдём. Начинаем с первого подъезда.

Не обращая внимания на стоны дворничихи, они вышли в узкий дворик, образованный между двух арок. Он ничем не выделялся среди сотен подобных дворов этой части города. До окон первого этажа высились сугробы, облитые нечистотами. Не в силах вынести вёдра, многие жители выливали содержимое из окон прямо во двор. С козырька над подъездом свисали сосульки, в углу двора скрипела на сквозняке полуоткрытая дверь подвала, ведущая в бомбоубежище.

Первый подъезд Катя и Маша обошли, цепляясь друг за дружку, чтобы не упасть, настолько обледенелой была лестница. Пустые квартиры, распахнутые двери. Только ветер гуляет да снег лежит, прикрывая голые полы с ободранным на растопку паркетом. Хоть сто лет потом живи, а никогда не забудешь разорённых домов с брошенными на пол детскими игрушками и фотографиями на стенах.

Во дворе, опираясь на лопату, стояла дворничиха.

«Ну, что я вам говорила?» – было написано на её лице с плотно сжатыми губами и злым прищуром глаз.

– Стоит. Небось нажралась от пуза, – пробурчала Маша.

Под пристальным наблюдением дворничихи Катя и Маша зашли во второй подъезд, явно жилой, если судить по крошкам опилок под ногами. Раз носят дрова, значит живы или были живы недавно. Катя и Маша понимающе переглянулись. В таких квартирах часто находили недавно умерших взрослых и ещё живых детей. Родители обычно всегда умирали первыми, отдавая детям свой паёк. Найденных детей принимали детские дома, которые были организованы чуть не в каждом квартале.

Сзади за ними топала дворник, взяв на плечо лопату.

На первом этаже жили две женщины, измождённые до состояния скелетов. Мать и дочь, поняла Катя, хотя по внешнему виду не смогла определить, кто из них старше, а кто младше.

На втором этаже жилой оказалась умывальная комната, с выведенной в вентиляцию трубой буржуйки. Обитатель квартиры мирно спал в ванной, укрывшись тремя одеялами.

Будить его не стали, а пошли выше, на третий этаж.

От Кати не укрылось, что по мере продвижения лицо дворника становилось мрачнее, а взгляд тревожнее. Это её настораживало, и она держалась начеку, стараясь не упустить из вида ни одно движение.

Когда Маша взялась за ручку последней двери, дворничиха резво двинула вперёд и перегородила путь.

– Нет здесь никого! – закричала она визгливым голосом, грудью напирая на Машу. – Идите за участковым, а потом и шастайте по квартирам! Откуда я знаю, что вы из МПВО, а не воровки переодетые?

Растерявшаяся Маша стала отступать, а Катя, наоборот, шагнула вперёд и двумя руками оттолкнула дворничиху от двери:

– А ну, пусти!

* * *

На полутёмной лестничной площадке мерно хлопал от ветра плохо прибитый лист фанеры, словно вдали слышались выстрелы.

Строго посмотрев в глаза дворнику, Катя приказала:

– Отоприте немедленно, иначе у вас будут неприятности. Мы имеем право ходить с проверками.

– Не пущу! – Перехватив лопату в правую руку, дворничиха замахнулась, чтобы ударить Катю по голове.