– Ложись! – закричала Катя людям в очереди. – Все в укрытие!

Очередь откачнулась назад, словно впаявшись в стену здания, а когда осел снег, все увидели, что машина лежит на боку, а из развороченной взрывом кабины свешивается убитый шофер.

Но главное – хлеб! Размётанные по улице буханки тёплыми кирпичиками лежали в радиусе нескольких метров от фургона.

Люди замерли, не смея отвести глаза от хлеба. Ведь это было так просто: протянуть руки, нагнуться и взять. А потом, прямо тут, не сходя с места, отломить хрустящую корку и сунуть в рот, понимая, что сегодня ты уже не умрёшь.

– Хлеб! – прорезал пространство короткий женский не то плач, не то всхлип.

– Хлеб! Хлеб! – на разные голоса откликнулась очередь, приходя в движение.

Протянув руки, люди шли вперёд как слепые, сталкиваясь и падая на колени. Мальчишка в коротком пальтишке первым оказался около буханки, но под прицелом десятков глаз остался стоять, руки по швам, только текли слёзы по щекам.

– Хлеб! Много хлеба! Целый грузовик.

Вместе со всеми Катя тоже сделала шаг вперёд, не видя перед собой ничего, кроме россыпи хлебного богатства.

Женщина рядом с ней, рывком сорвав варежки, смотрела на свои дрожащие пальцы, словно заклиная их скорее схватить буханку, прижать к себе, спрятать под полу пальто.

– Хлеб! – плыл стон, прокатываясь от человека к человеку.

Несколько мгновений длилось оцепенение, а потом мальчишка рывком поднял буханку, покачал на ладонях, как ребёнка, и отнёс к порогу магазина.

Один за другим люди стали поднимать хлеб и складывать его в общую кучу.

Две буханки Катя достала из-под фургона и бережно положила на верх хлебной пирамиды.

Девушка, похожая на Олю, протянула ей руку:

– Держись.

Холод пальцев девушки Катя чувствовала даже сквозь варежку. Встав в хоровод вокруг хлеба, люди крепко взялись за руки.

В спину бил ледяной ветер, с неба сыпался снег, не тая на остуженных лицах, но все стояли до тех пор, пока не подошло время открытия магазина и продавцы стали заносить хлеб на полки.

Уходя, Катя повернулась к девушке:

– Скажи, как тебя зовут?

Не удивившись вопросу, та улыбнулась:

– Оля.

– Я так и знала.

Катя кивнула, хотя очень хотелось закричать:

«Олька, подружка, где ты? Ау!»

* * *

Собираясь в рейс, Сергей с досадой обнаружил, что портянки не успели просохнуть. Он страдальчески наморщил нос: опять придётся терпеть на ногах волглую сырость, которая к концу рейса превратится в ледяной компресс. Один шофёр из их звена отморозил пальцы вплоть до ампутации, но, пролежав в госпитале всего несколько дней, снова сел за руль.

В промежутках между рейсами шофёры приспособились сушить портянки и валенки под капотом, на растяжке, где крепится радиатор. Шутили: «Моя машина – моя цыганская кибитка». В кабине спали, в кабине ели, в кабине писали письма.

Перемотав портянки, Сергей едва успел сунуть ноги в валенки, как услышал учтивый стук в дверцу:

– Товарищ Медянов, можно к вам заглянуть на минуточку?

Он не успел сказать «нет», когда в кабину взобралась учётчица Манюня с кокетливой чёлкой, завитой мелкими локонами.

«И когда только время на причёску находит?» – подумал Сергей, глядя в круглощёкое лицо с носом-пуговкой.

Манюне недавно исполнилось двадцать лет, и не было дня, чтобы она не забежала к Сергею переброситься парой слов или узнать, как дела на том берегу. Назойливое Манюнино внимание тяготило, да и ребята подшучивали, но выставить девушку рука не поднималась, потому что Манюня взирала на него с восторженностью, словно он был по меньшей мере тенором Лемешевым или артистом Крючковым.