– Иду, иду, – тотчас отозвалась Катя, поправляя растрепавшиеся волосы. Не хотелось войти в следующий год распустёхой с полусонными глазами и рубцом от подушки на щеке.

Пока она шла к столу, Маша успела разложить на тарелки по ложке макарон и дурандовой лепёшке, пахнущей семечками и подсолнечным маслом. От упоительного запаха сразу потекли слюнки, а руки потянулись к ложкам.

– Ждём, товарищи бойцы! Без команды не есть, – полушутливо приказала Маруся, заметив, как все девушки задвигались в нетерпении.

– Без пяти двенадцать, пора разливать вино! – раздался голос тихой Леночки Сомовой, которая говорила так редко, что её прозвали Молчуньей.

Встав, Маруся взяла в руки бутылку:

– О, если Молчунья заговорила, то действительно пора наполнить бокалы.

Каждому досталось примерно по трети стакана.

Маруся обвела глазами собравшихся.

– Какие тосты сегодня произносить? – сказала она задумчиво, как бы про себя. – За мир? За Родину? За Сталина? Конечно! Но ещё добавлю, – она подняла стакан, – за наш прекрасный город, товарищи!

– За Ленинград и за разгром фашистов, – одними губами шепнула Катя Маше на ухо, – хочу этого больше всего на свете.

Под бой часов Катя подумала о Сергее и загадала только одно желание, чтобы он был жив. И сразу заныло сердце – где он сейчас? Может, едет по льду, рассекая метель светом фар, а может застрял в сугробе или попал под бомбёжку? Вспомнит ли он о ней в эту ночь?

Все встали, чокнулись и молча выпили, глядя друг на друга. В нос ударил крепкий дух перебродившей ягоды и спирта. Многие девчата закашлялись. Маруся чихнула и стыдливо прикрыла нос ладошкой.

Прежде Катя никогда не пробовала спиртное. Вино показалось ей терпким и невкусным, к тому же закружилась голова, а ноги наполнились теплом и слабостью. Поморщившись, она торопливо заела вино куском лепёшки.

По радио стали передавать музыку, и девушки повеселели, разговорились, послышался смех.

– А сейчас – танцы! – предложила Маша. Она подбежала к патефону и яростно закрутила ручку, провозгласив: – Вальс «Амурские волны».

Вытащив Катю со стула, она шутливо взяла её за талию и повела в плавном танце.

Перед глазами Кати Машино лицо раскачивалось из стороны в сторону. Это из-за вина. Дав себе слово больше не прикасаться к спиртному, она отстранилась:

– Не хочу вальс, давайте я вам лучше русскую спляшу, по-нашему, по-деревенски! Эх, разойдись, народ!

Она подбоченилась одной рукой и вышла на середину.

Тяжёлые валенки висели пудовыми гирями. Катя сбросила их с ног и пристукнула пятками по полу:

– Запевай, девушки! Во поле берёза стояла…

И взвилась душа ввысь, улетая в родное село со старой колокольней в ромашковом поле. Кружилась в танце Катя, кружились девушки, махала платком Маша, и улыбалась строгая Маруся.

Плывя лебёдушкой, Катя не рассуждала, но всем сердцем чувствовала, что закончится война, пройдут годы, в сверкающем блеске вновь поднимется город Петра, но этот танец в блокадном городе никогда не исчезнет из её памяти. Переводя взгляд с лица на лицо, она запоминала грустные глаза Юли, раскрасневшиеся щёки Маши с пятнами лихорадочного румянца, растрёпанную косу Маруси. Девушки, родные мои, сильные, верные. Катя хотела обнять их всех.

Куда делись усталость и одышка? Топнув ногой, Катя резко повернулась и оказалась лицом к лицу с Сергеем.

* * *

В канун Нового года фашистские артиллеристы закончили обстрел Ленинграда несколько раньше обычного – около 9 часов вечера, успев убить 14 и ранить 25 человек.