— Да, — сказал Тиклпеннни, — nulla linea sine die. Разве сидел бы я здесь, если бы не завязал и не перешел на воду? Не сидел бы.

Он до того разошелся в своих выкрутасах под столом, что в памяти Мерфи что-то шевельнулось.

— Не имел ли я как-то в Дублине бесчестья?.. — сказал он: — Не могло это быть в Гейте?

— «Ромьетта, — сказал Тиклпенни, — и Джулио». «Возьми его и раздроби на маленькие звезды…» Неч-ч-с-к-зать, размечталась!

Мерфи смутно припоминалась соответствующая аптека.

— Я был пьян на понюшку, — сказал Тиклпенни. — Ты был мертвецки пьян.

Как ни прискорбно, правда, однако ж, состояла в том, что Мерфи никогда и капли в рот не брал. Рано или поздно это должно было выйти наружу.

— Если не хочешь, чтобы я позвал полицейскую — женщину, — сказал Мерфи, — прекрати свои неуклюжие совращения коленовращением.

Ключевое слово здесь «женщина».

— Печень моя усохла, — сказал Тиклпенни, — пришлось повесить лиру на гвоздь.

— И фундаментально пуститься во все тяжкие, — сказал Мерфи.

— Господа Мельпомена, Каллиопа, Эрато и Талия, — сказал Тиклпенни, — в таком вот порядке, тщетно стараются добиться моего расположения с тех пор, как я начал новую жизнь.

— Тогда ты понимаешь, что я чувствую, — сказал Мерфи.

— Тот самый Тиклпенни, — сказал Тиклпенни, — который на протяжении стольких лет, сколько он и не упомнит, выдавал, как часы, изо дня в день, энное число пентаметро/пинт, опустился сейчас до того, что работает медбратом в лечебнице для спятивших с ума высшего разряда. Все тот же Тиклпенни, но, Боже милостивый, quantum mutatus.

— Ab illa, — сказал Мерфи.

— На тех, которые не желают есть, я сажусь, — сказал Тиклпенни, — разнимаю челюсти, вставляю расширитель, отвожу шпателем язык, покуда он не заглотит до капли всю лошадиную дозу зелья. Я обхожу камеры со своей лопатой и ведром, я…

Тиклпенни запнулся, действительно выпил залпом изрядную порцию своего лимонада и совершенно прекратил домогательства под столом. Мерфи не смог воспользоваться этим и удалиться, ошеломленный внезапным совпадением двух до того совершенно отдельных мотивов в пояснениях Сука, мотива душевнобольных во втором абзаце и мотива смотрителя — в седьмом.

— Я не могу этого вынести, — простонал Тиклпенни, — это сводит меня с ума.

В случае с Тиклпенни трудно было сказать, в чем тут беда — в его ли душе, дыхании или губах, но качество его речи определенно было самое плачевное. Признание Селии мистеру Келли и признание Нири — Уайли пришлось по большей части передавать косвенным образом. С тем большим основанием сейчас — признание Тиклпенни Мерфи. Много времени это не займет.

После долгих колебаний Тиклпенни пошел на консультацию к дублинскому врачу, некоему доктору Фисту, более философского, нежели медицинского сложения, из немцев по отцовской линии. Доктор Фист сказал:

— Просай попить или стать капут.

Тиклпенни сказал, что бросит пить. Доктор Фист сильно расхохотался и сказал:

— Я писай вам дерьмокидательное письмо для Килликрррэнки.

Доктор Энгус Килликрэнки был членом Королевской медицинской службы, связанным с заведением, известным под названием «Психиатрический приют милосердия св. Магдалины», на окраине Лондона. В рекомендательном письме высказывалось предложение о том, чтобы означенный Тиклпенни, выдающийся нищенствующий пьянствующий ирландский бард, прошел легкий курс строгого отлучения от запоя, исполняя взамен различную полезную работу.