В необычайно приподнятом настроении, дочиста отдраенная и умащенная в каждой складочке и каждом уголочке, безмятежно сияя от ощущения, вызванного тем состоянием, которое она называла «первозданной чистотой», мисс Кэрридж заявилась к Селии с чашкой чая. Селия стояла у окна, глядя на улицу, в совершенно ей несвойственной позе.

— Войдите, — сказала Селия.

— Пейте, покуда он не скис, — сказала мисс Кэрридж.

Селия стремительно повернулась и воскликнула:

— О, мисс Кэрридж, это вы, я так тревожусь о старикане, от него весь день — ни звука, ни шороха.

Забывшись от возбуждения, она подошла и взяла мисс Кэрридж за руку.

— Какой вздор, — сказала мисс Кэрридж, — он взял поднос, а потом его выставил за дверь, как обычно.

— Это было много часов назад, — сказала Селия. — С тех пор от него не донеслось ни шороха.

— Простите, — сказала мисс Кэрридж, — я совершенно отчетливо слышала, как он расхаживает, как обычно.

— Но как вы могли слышать, когда я не слышала? — сказала Селия.

— По той простой причине, — сказала мисс Кэрридж, — что вы — не я. — Она сделала паузу для того, чтобы Селия восхитилась этим абсолютным номинативом. — Разве вы забыли тот день, когда я была вынуждена привлечь ваше внимание к штукатурке, сыпавшейся вам на голову от его топота?

— Но теперь я привыкла ожидать этого, — сказала Селия, — и прислушиваться, и сегодня я в первый раз его не слышу.

— Какая глупость, — сказала мисс Кэрридж. — Что вам нужно, это…

— Нет, нет, — сказала Селия, — ничего до тех пор, пока я не узнаю.

Мисс Кэрридж безжалостно передернула плечами и повернулась, чтобы уйти. Селия вцепилась в ее руку. Обливаясь потом, мисс Кэрридж благословляла кремы, которые сделали возможной такую сердечность, капельки благодарности выступили по всему ее телу. Это поистине трагическое свойство, то как раз, которое римляне именовали caper, особенно когда это связано с постижением посредством обоняния.

— Бедное дитя, — сказала девственная мисс Кэрридж, — как могу я успокоить вашу душу?

— Подняться наверх и посмотреть, — сказала Селия.

— Мне строго наказано никогда его не беспокоить, — сказала мисс Кэрридж, — но мне невыносимо видеть вас в таком состоянии.

Селия, дрожащая, мертвенно-бледная, была действительно в том еще состоянии. Шаги над головой, вместе с креслом-качалкой, и ползучее, словно пресмыкающееся, убывание света стали непременной принадлежностью ее послеполуденных часов. Наступление вдруг на Брюэри-роуд темноты по-эгейски не могло бы больше нарушить ее душевное равновесие, чем отсутствие его шагов.

Она стояла у подножия лестницы в то время, как мисс Кэрридж, тихо ступая, поднялась наверх, прислушалась у двери, постучалась, постучалась громче, забарабанила, подергала и погремела ручкой, открыла дверь запасным ключом, вошла в комнату, сделала несколько шагов и стала как вкопанная. Старикан лежал в луже разбрызганной по всему ее драгоценному линолеуму крови, с опасной бритвой в руке и фактически разрезанным ею горлом. Со спокойствием, удивившим ее самое, осмотрела мисс Кэрридж эту картину. Все настолько точно соответствовало тому, чего она ожидала и, следовательно, должна была в тот или иной момент вообразить себе, что она не испытала никакого потрясения — или очень небольшое. Она слышала, как Селия окликнула ее: «Ну что?» Если я вызову доктора, сказала она про себя, мне придется платить, а если я вызову полицию… Бритва была сложена, один из пальцев был почти отсечен, рот заполнен внезапно хлынувшей черной пеной.