Селия открыла окно.

— Я полагаю, мистер Мерфи будет подолгу бывать в отлучке, — сказала она.

— Ах, что же, — сказала мисс Кэрридж, — у всех у нас свои неприятности.

Селия распаковала свой чемодан, но не трогала чемодана Мерфи. День клонился к вечеру. Она сбросила с себя одежду и села в кресло-качалку. Теперь тишина над головой была другой тишиной, не давящей. Тишиной не безвоздушного пространства, а заполненного, не сделанного вдоха, а неподвижного воздуха. Неба. Она закрыла глаза и в душе пребывала с Мерфи, мистером Келли, клиентами, своими родителями, с другими людьми, с самой собой, когда она была девочкой, малым ребенком, младенцем. В клеточке своей души, щипля паклю своей истории. Потом это кончилось, дни, и места, и вещи, и люди — все раскрутилось и развеялось, она лежала, и у нее не было никакой истории.

Ощущение было необыкновенно приятное. Мерфи не вернулся, чтобы сократить его время.

Порядок, введенный Пенелопой, был подорван, на следующий день и на следующий за следующим это повторилось снова, вновь ее жизнь разматывалась виток за витком, подобно растрепанной бечевке, прежде чем она могла улечься в райской невинности дней, мест, вещей и людей. Мерфи не вернулся, чтобы изгнать ее оттуда.

На следующий день была (если наши расчеты верны) суббота, и мисс Кэрридж объявила, что придут убирать большую комнату и могут также убрать заодно и комнату старикана. Обе они по-прежнему считали и называли комнату наверху комнатой старикана. Пока уборщица будет там возиться, Селия может подождать внизу, в большой комнате.

— Или, если предпочитаете, со мной, на нижнем этаже, — сказала мисс Кэрридж жалким, робким голосом.

— Вы очень добры, — сказала Селия.

— Я очень рада, — сказала мисс Кэрридж.

— Но думаю, мне следовало бы пойти пройтись, — сказала Селия. Она не выходила из дому более двух недель.

— Как вам угодно, — сказала мисс Кэрридж.

На ступеньках дома Селия, уходя, встретила прибывшую уборщицу. Селия отправилась в сторону Пентонвилля той особой развязной походкой, которой нельзя было скрыть. Уборщица долго смотрела ей вслед, широким движением вытерла нос со словами, хотя не было никого, кто мог бы их слышать:

— Отличная работа, если сможешь ее получить.

Ее путь был ясен: Круглый пруд. У нее было сильное искушение вновь навестить Уэст-Бромптон, пройтись своим привычным маршрутом при свете дня. Постоять снова на углу Креморн-роуд и Стэдиум-стрит, увидеть на реке баржи с макулатурой и трубы, склонявшиеся перед мостами, но она подавила его. Это еще успеется. С запада дул хороший ветерок, она пойдет и посмотрит, как мистер Келли запускает своего змея.

Она поехала на метро по линии Пикадилли, от Каледониан-роуд до Гайд-Парк-Корнер и прошла вдоль газона к северу от Серпентина. Каждый листок, прежде чем лечь вместе с другими, получал во время падения доступ к новой жизни, внезапное неистовство свободы от соприкосновения с землей. Она собиралась перейти реку по мосту Ренни и войти в Кенсингтонский парк через какие-то из ворот с восточной стороны, но, вспомнив о георгинах у ворот Виктории, передумала и подалась вправо, вокруг травматологического пункта Королевского гуманного общества, войдя с севера.

Под деревом в Кокпите стоял Купер, как он стоял здесь — если только не лежал — весь день и каждый день, с тех пор как вернулся в Лондон с Уайли и мисс Кунихан. Он узнал проходившую мимо своей походкой Селию. Он позволил ей пройти далеко вперед и затем последовал за ней, походкой более вымученной, чем когда-либо, так как он заставлял себя сохранять дистанцию. Он, что поделаешь, неизменно нагонял ее, и ему приходилось то и дело останавливаться, чтобы дать ей возможность уйти вперед. Она долго стояла перед георгинами, затем вошла в парк рядом с фонтанами.