Я не верил своим ушам:

– То есть… вы не исключаете, что я говорю правду, а следствие заблуждается?!

– Если продолжать говорить откровенно, – стал тянуть слова Филипп Филиппович, – то… я не вижу в следствии по вашему делу чего-либо ошибочного…

– Но вы сами сказали, что я, на ваш взгляд, возможно, и не притворяюсь!

– Вы меня не так поняли, – чуть поморщился психиатр. – Я имел в виду, что вы, возможно, притворяетесь шизофреником. А возможно, что и на самом деле являетесь им.

Словами не описать, как я был разочарован в этом объяснении. У меня не нашлось никаких слов ответить. Я просто-напросто снова лег на спину и закрыл ладонями лицо.

Где-то с минуту в моей камере стояла абсолютная тишина. Я лежал с закрытыми глазами, и Филипп Филиппович не издавал ни звука.

Наконец он протяжно вздохнул и спросил:

– Вы не хотите говорить со мной?

– Не вижу смысла, – ответил я, не открывая глаз.

– Почему не видите? – тихо промолвил он.

Я, выражая недовольство, выдохнул и вернулся в сидячее положение:

– Вы думаете, что я либо симулянт, либо больной. Но ни то ни другое не является правдой. Зачем же мне с вами хоть о чем-то беседовать, если заранее понятно, что вы не встанете на мою сторону?

– Или на сторону правды? – быстро спросил Филипп Филиппович.

– В данном случае это одно и то же, – махнул я рукой.

– Вы напрасно считаете, что я заведомо окажусь не на вашей стороне, – помолчав, продолжал доктор. – Если ваш рассудок действительно помрачен, то, поверьте, я удостоверю этот факт. Я независим в вопросах психиатрии, и здесь никто не может на меня повлиять.

– Да не помрачен мой рассудок, не помрачен! – в отчаянии простонал я. – В этом-то все и дело!

– Знаете, в чем главная специфика душевных болезней? – неожиданно спросил Филипп Филиппович. – То есть в чем их отличие от болезней более привычных – физических?

– Ну и в чем же? – хмыкнул я, с неохотой втягиваясь в продолжение разговора.

– В том, что страдающий от физической болезни, как правило, знает, что болеет, соглашается с этим фактом. Человек же душевнобольной практически никогда не признает наличие у себя заболевания. По крайней мере, до какого-то момента.

Я презрительно фыркнул:

– Намекаете, что я больной на голову и не знаю об этом?

– Все может быть, – спокойно ответил доктор.

– Филипп Филиппыч, это чушь! Как вы себе это представляете? Я заболел – и стал считать себя не тем, кем являюсь на самом деле?!

– Такие случаи весьма распространены, – сказал он тоном знатока.

– Да, но я прекрасно помню всю свою жизнь! Жизнь Уткина, а не Носова, понимаете?!

– Вы могли изучить чужую жизнь, – с тем же почти издевательским спокойствием продолжал психиатр. – Тем более что речь идет об известном человеке.

– Ну и как это тогда?.. – взмахнул я руками, с досадой сознавая, что диалог с психиатром меня разволновал. – Как это возможно?.. Я изучил чужую жизнь перед тем, как заболеть и представить себя на месте другого? Так, что ли?!

– Вы могли изучать не намеренно, не для того, чтобы, как вы выразились, заболеть. Вас просто мог на протяжении многих лет интересовать известный кинорежиссер Уткин. Тем более что когда-то вы с ним вместе учились…

– Доктор, – взмолился я, – вы уже поставили диагноз – или как вас понимать? Я и есть Уткин!

– Диагноз поставим позже, – ласково сказал Филипп Филиппович.