Она заметила, как я расстроена тем, что не могу внести ясность в наши перспективы.

— По-моему, вы в неравном положении. — Пэйдж натянуто улыбнулась. — Вам придется выложить все, что знаете обо мне и об этом деле, а они не обязаны делать ничего подобного.

Я тоже улыбнулась.

— Расслабьтесь и предоставьте это мне. Возможности игроков неравны, но мы с Мерсером привыкли к таким правилам.

Я поднялась, чтобы отвести Пэйдж в соседний конференц-зал и дать ей какую-нибудь газету, чтобы она отвлеклась чтением, пока не настает время идти в суд.

— Еще один момент, Алекс. Существуют какие-то ограничения по личным вопросам? Я хочу сказать, может ли мистер Робелон расспрашивать меня о других мужчинах, с которыми у меня была связь?

Она густо покраснела.

Мы говорили об этом раньше.

— Я вам все объяснила, Пэйдж. — Я снова села в кресло и посмотрела ей прямо в глаза. — Именно поэтому мы так долго обсуждали три ваши встречи с Триппингом и выясняли в них каждую деталь.

Я всегда особенно тщательно выспрашивала у свидетельниц, не было ли перед изнасилованием каких-то предварительных ласк или сексуальных игр с их стороны. Большинство женщин старается утаить это из страха, что прокурор не возьмется за дело, в котором преступлению предшествовало отсутствие сопротивления со стороны жертвы.

— Я рассказала вам все, Алекс.

— Тогда о чем вы беспокоитесь? Остальное не имеет значения.

— Вчера вечером я поискала кое-что в Интернете. — Она теребила носовой платок. — Хотела посмотреть, как подобные случаи освещались в прессе. Чтобы знать, на что рассчитывать.

Похоже, мои попытки успокоить ее не увенчались успехом.

— Среди прочего я нашла вашу прошлогоднюю статью в «Таймс», в которой вы рассказываете, как скверно иногда обходится с людьми закон. После этого я не могла заснуть всю ночь.

— Я писала о старом деле, Пэйдж. Теперь все изменилось.

В конце двадцатого века во всех американских штатах появился специальный закон о защите жертв сексуальных преступлений, согласно которому их запрещено расспрашивать об интимных контактах с любыми мужчинами, кроме обвиняемого. Но до этого любую женщину, у которой до изнасилования были любовники, автоматически считали ответственной за то, что произошло между ней и подсудимым. Суд представлял себе идеальную жертву как «девственницу с безупречной репутацией».

— А как же тот процесс, о котором вы писали в газете? — спросила Пэйдж.

— Он закончился еще до того, как я поступила в университет. Это давняя история.

Когда-то меня потрясло, что в мое время и в моей стране нашелся суд, оправдавший насильника только потому, что пострадавшая не была девственницей. Прибегая к цветистой риторике, достойной древнеримских ораторов, судья вопрошал присяжных: «Кому вы больше склонны доверять — опытной развратнице Мессалине или скромной и целомудренной Лукреции?» Очевидно, в 8-м судебном округе неверную жену Клавдия считали символом ненадежной свидетельницы и противопоставляли ей добродетельную Лукрецию, которая предпочла скорее умереть, чем тащить насильника в суд.

— Ничего подобного вам больше не грозит, — заверила я Пэйдж. — Теперь никто не станет задавать вам вопросы о личной жизни.

— Пойдемте, Пэйдж, — сказал Мерсер, направляясь к двери. — Алекс перережет глотку каждому, кто посмеет обратиться к вам с таким вопросом. Будьте уверены.

Они уже были на пороге, когда она обернулась и посмотрела на меня.

— Мне надо сказать вам еще кое-что, Алекс.

Я застыла с документами в руках. До моего выступления в суде оставалось меньше часа.