Уместный случай. Томас подымаючись.

Хороши ваши вопросы, сказал он. Ваша озабоченность вполне обоснована. Могу, мне думается, лучше всего ответить на сие анекдотом. Вы знакомы, понимаю я, с тем разом, когда Мартин Лютер предпринял попытку склонить Франца Йозефа Гайдна на свою сторону. Позвонил он Гайдну по телефону и сказал: «Йо, ты лучший. Я хочу, чтоб ты для нас сочинил пьеску». И Гайдн ему просто ответил: «Дудки, Марти. Дудки».

Ты перепутал все столетия, и там не должно быть никакого телефона, да и вообще я смысла не улавливаю, сказал Эдмунд.

Вот видишь! воскликнул Томас. В том-то и дело! Все не так просто. Всегда возможна ошибка, даже с наилучшими намерениями на свете. Люди совершают ошибки. Что-то делается неправильно. А правильное не делается. Есть случаи, когда все неясно. Ты должен уметь терпеливо переносить тревожность. Поступать иначе — это сбегать с корабля, в смысле этики.

Терпеть не могу тревожность, сказал Эдмунд. Он извлек фляжку и накренил ее.

Отведаешь? спросил он Томаса.

Что там?

Разбавитель для краски и немного гренадина.

Я пас, спасибо, сказал Томас.

Вы не разрешили нашу дилемму, сказал Александр. Не могли б вы предоставить нам заявления о целях, сколь угодно притянутых за уши или недостижимых... Что-нибудь такое, с чем мы бы могли вернуться к парням.

Мы помогаем ему в лихую годину, сказал Томас, вот так вот это можно выразить.

Затем его поразило, словно бы мыслью.

Это, можно сказать, репетиция.

15

Мертвый Отец беседуя с Эммой. Розовые марева раннего утра. Видны неудачи растительности, выкорчеванные сумах, ирис, флокс. Подале смутные низкие холмы. Мертвый Отец в своих златых одеждах. Эмма в зеленых камуфляжных штанах, зеленой камуфляжной гимнастерке.

Сегодня утром смотришься очень красиво, сказал Мертвый Отец.

О вот как, сказала Эмма.

Ты очень пригожая женщина, сказал Мертвый Отец. Нет-нет, сказала Эмма, просто обыкновенная. Просто обычная женщина. Некто из тысяч.

Отнюдь, отнюдь. Я же многих в своей жизни повидал. Да, сказала Эмма, я верю.

Ослепительные были красотки. Необычайные среди них дамы. Я могу отличить, сдается мне, обычное от не такового. Ты — sui generis, можно сказать.

Это вряд ли, сказала Эмма. Просто еще один плоский морской еж на пляже.

Нет нет нет, сказал Мертвый Отец, поистине вполне замечательна. Перси, к примеру.

Да, сказала Эмма, есть такие, кто находили их адекватными.

Адекватными! Ну и словцо. Да я ничего им подобного не видел за двадцать лет.

Да, сказала Эмма, есть такие, кто находили их сносными.

Я бы сравнил их с таковыми у Афродиты Киренской, если б ты соблаговолила снять гимнастерку, дабы я мог рассмотреть их получше.

Нет, сказала Эмма, не думаю, что это будет правильно. Тебе придется удовольствоваться грубой приблизительной оценкой экстерьера. Трюк с блузкой — это к Джули.

Перси я помню, сказал Мертвый Отец. Может, и получше перси, чем у тебя. Может, и похуже перси, чем у тебя. Хотя все они прекрасны, перси, все прекрасны, каждая по-своему, глупо говорить о «лучшей» или «худшей», это как яблоки с апельсинами сравнивать, вот честно.

Что это за бюст ты помнишь?

Та дама была юристом. Предстала предо мною в одном деле. Я председательствовал. Дело касалось гомосексуального адмирала, которого поймали на оприходовании черной банды. Целой черной банды. Прямо там, в машинном отделении, средь пара и тавота. Некий намек на принуждение. Некий намек на злоупотребление командной должностью. И прочая, и прочая. Она представляла адмирала, в мантии своей. Мантию я заметил. Что-то весьма чувственное было в мантии. Меня заворожило, я взгляда от нее оторвать не мог. Есть там определенная линия, бюст под мантией, не могу его описать.