Села на пол. Долго ждала, соскучилась. Встала и, взяв лампаду, подошла к стене, начала разглядывать роспись и читать иероглифы. Загляделась, зачиталась так, что не слышала, как время шло.

Вдруг пламя лампады снизилось, вспыхнуло в последний раз и погасло. Сдвинулись стены душного, черного, как бы осязаемого, мрака. Ей сделалось страшно, что не придут за нею, оставят ее в этом гробу.

Подошла к двери ощупью и начала стучать, кричать. Прислушалась: тишина мертвая. Сделалось еще страшнее. Вдруг вспомнила Пентаура, и страх прошел: если жив — придет.

Села опять, прислонилась спиною к стене и так замерла. Странная тихость нашла на нее; что это — сон или явь, сама не знала. Всю ее наполнял, как вода наполняет сосуд, черный, теплый, солнечный мрак. С тихим восторгом шептала прочитанные давеча в иероглифной надписи слова умершего к ночному Солнцу, богу сокровенному:

— «Он есть — я есмь, я есмь — Он есть!»

И казалось, что сама она, мертвая, лежа во чреве земли, как дитя во чреве матери, ждет воскресенья — рожденья в вечную жизнь. А тихие струны поют:

Вдруг свет ударил в глаза. Сгорбленный, дряхлый старик с факелом — жрец, судя по бритому черепу и леопардовой шкуре, перекинутой через плечо, нагнулся к ней, взял ее за руку, поднял и повел.

— Кто ты? Куда? — спросила она.

Он молчал и хотел было вести ее вниз, по такой же крутой, узенькой лестнице, как давеча.

— Нет, вниз не хочу, — сказала она. — Веди меня наверх. Где Пентаур?.. Что же ты молчишь? Говори.

Старик помычал, открыл рот, указал ей пальцем на обрубок вместо языка и объяснил знаками, что Пентаур сойдет вниз и что внизу ее ждут. Она поняла, что ждет Птамоз.

Продолжали спускаться. Дио опять не знала, что это — сон или явь. У немого было такое мертвое лицо, что ей казалось, сама Смерть ведет ее в царство смерти.

Остановились у запертой двери. Немой постучался. Изнутри окликнули и, когда Дио назвала себя, отперли.

В низкой гробничной палате, или святилище, стояло гробовое ложе с лежавшей на нем в белом саване мумией. Что-то почудилось Дио в лице ее страшное — страшнее смерти.

Немой провел ее мимо ложа в глубину палаты, где сводчатая впадина в стене, обитая листовою красною медью, рдела в огнях бесчисленных лампад, как небо в вечернем зареве. Там, в дыму благовонных курильниц, на ложе из пурпура спал огромный, черный, вислоухий ливийский овен, переведенный сюда, должно быть, из верхнего храма, «великий блеяньем» — пророчеством; божественное животное — живое сердце святилища.

Рядом с ним, как возлюбленная на ложе любимого, девочка лет тринадцати, судя по светлому цвету кожи и белокурым волосам, не египтянка, положив голову на спину зверя и полусмежив глаза, бесстыдно-невинно раскинулась, вся голая, только с узким, из драгоценных камней, пояском пониже пупа, вся белая, бледная на черно-косматом руне, как цвет смерти, нарцисс. Это была одна из двенадцати жриц бога Овна, Амона-Ра.

Когда Дио подошла к нему, девочка открыла глаза и взглянула на нее пристально. Что-то было в этом взгляде такое унылое, что сердце у Дио сжалось: вспомнилась ей другая жертва бога Зверя, Пазифайя-Эойя.

Немой пал ниц, поклоняясь Овну. Молодой жрец с постным и строгим лицом, стоя на коленях рядом с Дио, жег благовонья в курильнице.

— Богу поклонись! — шепнул он, взглянув на нее сурово.

Дио тоже взглянула на него, но ничего не ответила и, хотя знала, что это опасно, — могли за нечестье убить, — не поклонилась зверю.

Девочка, открыв глаза, пошевелилась; овен проснулся и тоже зашевелился грузно, медленно: видно было, что очень стар — чуть душа держится в теле.