|
Все, что было в веках, будет в вечности. Был и Он. Первое имя Его — Озирис. К нам пришел, и мы Его убили и дело Его уничтожили. Царство Свое Он хотел основать на земле живых, но мы Его изгнали в царство мертвых, вечный Запад — Аменти: тот мир Ему, этот — нам. И снова придет, и мы снова убьем Его, и дело Его уничтожим. Мы победили мир, а не Он.
— Нет Сына, а может быть, нет и Отца? — спросила Дио, глядя на него с вызовом. — Правду, правду говори, не лги: есть Бог или нет? — Бог есть — Бога нет; говори, что хочешь, — ничего не скажешь: тщетны все слова о Боге. — Вор! Вор! Поймали вора! — воскликнула Дио и рассмеялась ему прямо в лицо. — Так я и знала, что ты безбожник! — Глупая! — проговорил он все так же тихо и ласково. — Я мертв: мертвые видят Бога. Богом живым заклинаю тебя, прежде чем идти к Нему, подумай, нет ли в словах моих истины? — А если есть, тогда что? — Уйди от Него, будь с нами. — Нет, и тогда буду с Ним! — Любишь Его больше, чем истину?.. Ступай же к Нему, соблазнителю, сыну погибели, дьяволу! — Сам ты дьявол! — закричала она и подняла руку, как будто хотела ударить его. Немой подскочил, схватил ее за руку и занес над нею нож. — Оставь, не тронь! — сказал Птамоз, и тот отступил от нее. Вдруг послышалось тихое, как детский плач, и дряхлое, дребезжащее блеянье: блеял Овен. Птамоз посмотрел на зверя, и тот — на него, как будто поняли друг друга. — Горе, горе пророчит земле Великий блеяньем! — воскликнул старик и поднял глаза на Дио. — Ступай наверх, — увидишь, что делает Он. Там уже началось, и не кончится, пока Он не придет! Потом, взглянув на немого, сказал: — Отведи ее наверх, пальцем не тронь, головой за нее отвечаешь! Закрыл глаза, и опять казалось, что лежит на ложе труп. Дио бежала наверх с одною мыслью: «Где Пентаур, что с ним?» Выйдя из тайника тою же, как давеча, дверью, миновала развалины Тутмозовой гробницы и пошла вдоль южной стены Амонова храма. Здесь, на белых камнях храмового помоста, залитого лунным светом, мертвые тела валялись как на поле сраженья. Полудикие, гиеноподобные псы терзали их. Тощая сука, сидя на задних лапах и подняв окровавленную морду, выла на луну. Вдруг Дио остановилась. В лунно-светлом небе чернела игла обелиска; иероглифы на зеркально-гладких гранях гранита славили царя Ахенатона, Радость-Солнца, а у подножья кто-то сидел, скрючившись; живой или мертвый, Дио не могла понять. Подошла, наклонилась и увидела: мертвая, исхудалая, как остов, женщина, прижала окоченелыми руками мертвое дитя к страшно отвислым, сморщенным, почернелым, точно обугленным, сосцам и, глядя на него остеклевшими глазами, скалила белые зубы, как будто смеялась. Это была нищенка из удела Черной Телицы. Дио вспомнила виденный ею однажды черно-гранитный кумир богини Изиды-Матери с сыном Гором, и вдруг показалось ей, что эта мертвая — сама Изида-Мать, проклятая, убитая — Кем? «Ступай наверх, — увидишь, что делает Он!» — прозвучали над ней слова Птамоза. Услышав шаги, обернулась. Подошел Иссахар. — Где Пентаур? Что с ним? — вскрикнула она и, прежде чем он ответил, поняла по лицу его, что Пентаур убит. Сердце пронзила знакомая боль неискупимой вины, неутолимой жалости. «Всех, кого любишь, губить — вот мука твоя», — опять прозвучали над ней слова ясновидца. Долго не могла она понять, что говорит Иссахар; наконец поняла: тело Пентаура не выдают ему; может быть, выдадут ей. Пошла за ним. |
