— Мони, — сказал капитан извиняющимся тоном.

Харден знал из «Указаний к мореплаванию», что «мони» — это облака пыли, закрывающие летом в этих краях небо почти каждый день. Они приносили песок из пустыни, ограничивая видимость до полумили и даже меньше и опуская потолок неба до нескольких сотен футов. Харден мог поспорить, что они продержатся до сентября.

Капитан аккуратно вернул секстант на место и положил футляр на полку в рубке, что-то прорычав по-арабски рулевому и матросам — очевидно, «держите руки подальше». Затем он нырнул в трюм и появился с молитвенным ковриком, который протянул Хардену. Харден рассмотрел подарок. Едва ли это честный обмен. Он почувствовал себя вором. Затем капитан приказал, чтобы яхту подтянули к борту судна, пожал Хардену руку и стоял рядом, пока тот не оказался на борту яхты.

Харден бросил канат назад на доу. Дизель арабского корабля замолчал, и наступила тишина.

Матросы навалились на тяжелый фал, несколько из них залезли на мачту, разворачивая массивную рею по ветру. Медленно, рывками начал подниматься белый латинский парус, все больше и больше закрывая жемчужное небо. Прошитая парусина наполнилась ветром, выгибая толстую рею.

«Лебедь» и доу плыли борт о борт, пока внезапно из-за каменистых утесов не показался Маскат. Здесь они расстались — араб направился к городу, а Харден продолжил путь вдоль берега, направляясь к далекому Ормузскому проливу.

Харден вспомнил, что забыл узнать название судна. Он подумал о Кэролайн. Сейчас они бы обсуждали встречу с арабскими моряками. Он в первую очередь заметил, что на доу стоял двигатель марки «камминс» и что их гигантская рея сделана из трех отдельных бревен. Но Кэролайн сперва бы узнала, кто такой этот седовласый старик, действительно ли капитану нравится «Роллинг стоунз» или он просто доверяет вкусам своего сына.

Харден встал к помпе и качал ее, пока не начал задыхаться в душной жаре, все еще пытаясь вспомнить лицо Кэролайн.

Ажарату Аканке шутливо развела руками над своим столом, сочувствуя Майлсу Доннеру, задержавшемуся в лагосском аэропорту по вине иммиграционных служащих.

— Англичане покинули страну семнадцать лет назад, но гражданские служащие, занявшие их посты, по-прежнему считают, что главные признаки компетентности — неразборчивое произношение и чистая белая рубашка. — Ажарату улыбнулась. — Можете рассказать моему отцу, если хотите отмщения, и он сгноит вашего обидчика в болотах Варри. Он только и говорит о том, как вы спасли его дочь. Когда не выходит из себя, вспоминая мою выходку.

Доннер усмехнулся.

— Судя по всему, у него крутой нрав. А вы как поживаете? Рады, что оказались на родине?

— Конечно. Я чувствую такое возбуждение. Наверно, вы испытывали такое же чувство в Израиле, когда ваша страна была молодой.

— Я жил в Англии и все главное пропустил, — ответил Доннер и бросил на нее быстрый взгляд. — Как ваша рука?

— В полном порядке.

— Ваша больница — лучшая из всех, какие я видел в Африке.

— Разумеется, — ответила Ажарату с улыбкой. — Она находится в самом богатом квартале Лагоса.

— Наверно, ваш отец хочет, чтобы вы все время находились у него под рукой.

Ажарату замолчала и бросила взгляд на заметки в настольном календаре. День выдался тяжелый. Но все же он намного легче, чем любой час учебы в Лондоне. Наконец, неуверенно улыбнувшись, она задала вопрос, уже давно витавший в воздухе:

— Как он там?

— А я надеялся, что вы мне расскажете, — ответил израильтянин.

— Мне ничего не известно.