— Что вы хотите на самом деле?

— Это не имеет значения, доктор Харден. Скажите спасибо, что я подношу вам «Левиафан» на блюдечке с голубой каемочкой.

Офицер положил пистолет в карман и подошел к радио над штурманским столом.

— Идите сюда, доктор Харден.

Он включил радио и стал крутить ручки.

Харден приблизился к нему. Офицер сел за стол, нашел карандаш и клочок бумаги и написал: МО.

— У вас хорошее радио, — сказал он. — Я даю вам фальшивые позывные. МО — «Гольф» — «Майк» — «Отель» — «Номер». Я устрою так, чтобы их официально зарегистрировали. Отвечайте ими на мои позывные. Когда вы планируете атаковать?

— Через три или четыре недели.

— Я свяжусь с вами на следующей неделе, потом еще через неделю, а затем — каждый вечер. В восемь вечера по гринвичскому времени. В 20.00. Нужно договориться о коде, потому что связываться мы будем через ретрансляционную радиостанцию в Портише.

— А что, если я не отвечу?

— Отпустив вас, доктор Харден, я, конечно, не смогу заставить вас ничего не сделать. Но мне трудно поверить, что вы не хотите иметь информацию о точном местоположении «Левиафана». Или я ошибаюсь?

— Вы правы, — уступил Харден. И добавил, хотя и понимал, что ответа не дождется: — Но я хочу знать, как вас зовут и на кого вы работаете.

Равномерный шум, доносящийся из радио, прервал оглушительный треск.

— Мерзость! — прорычал офицер и поспешно выключил радио.

— Что это было? — спросил Харден.

— "Русский дятел". Они испытывают новый радар для слежения за американскими ракетами, который заглушает короткие волны по всей Англии. Если эта гадость начнется, когда мы будем на связи, я снова выйду в эфир через пять минут. Эти штучки обычно продолжаются недолго.

— Кто вы? — повторил свой вопрос Харден.

— Я не хочу лгать и поэтому скажу, что меня зовут Майлс и что я связан с одним демократическим государством, которое нуждается в новом оружии.

— А при чем тут я? — спросил Харден.

— Вы будете прототипом.

— Прототипом чего?

— Прототипом оружия.

Двенадцать тросов, удерживая корабль у причала, испытывали чудовищное напряжение. Они были туго натянуты, разделяя огромную палубу как изгороди, слишком низкие, чтобы под ними можно было пролезть, и слишком высокие, чтобы перешагивать их без усилий.

Ветер дул с юго-запада, и, поскольку «Левиафан» стоял у причала носом на север, самое большое напряжение испытывали кормовые швартовы, около которых стюарды-пакистанцы грузили на борт ящики с мясом и овощами. За несколько секунд скорость ветра поднялась от трех до пяти узлов. Экран радара на мостике танкера показал, что корма корабля еще на три дюйма отошла от причала.

Одному из его коллег довелось предыдущей ночью управлять этим монстром, и он был откровенно зол. Он считал, что спускать на воду такой большой корабль — наглость, не говоря уже о том, чтобы заводить его в Саутгемптонскую акваторию. Рядом с «Левиафаном» нефтеперегонный завод казался просто карликом.

Плавать на таком чудовище с его огромной инерцией даже в открытом море — то еще удовольствие, но водить его по гавани — просто безумие, потому что ни одно место, где пришвартован этот монстр, не могло быть в безопасности, пока он не уйдет.