Следователи, которые проверяли обвинения Хардена, упустили из виду, что смазчик мог находиться на палубе. А тот был оскорблен тем, что его забыли спросить, и ничего не сказал. Вероятно, это к лучшему. Пусть будет так.

— Ну, — произнес Брюс, нажимая на кнопку и вновь впуская в лифт рев машинного отделения, — спасибо, что рассказали мне. Правда, я уверен, что это ничего не значит.

— Как вы думаете, мы правда потопили яхту доктора?

— Нет. И я бы не стал трепаться на такие темы. Вы напрасно тревожите людей.

— Да, сэр. Сэр, вы позволите?..

— Что? — резко спросил Брюс.

— Зачем нам на борту этот вертолет с пулеметом?

— С каким пулеметом?

— С большим пулеметом, сэр. Его видели ребята, когда привязывали вертолет.

— Насколько я знаю, — произнес Брюс, — мы везем его в подарок шейху Катара. — Он выдавил из себя усмешку и похлопал смазчика по плечу. — Вы же знаете этих арабов. Они очень любят игрушки.

— Конечно, сэр. Спокойной ночи, сэр.

«На море не бывает секретов, — заявил Огилви вчера во время разговора в его каюте. — Вы напугаете мне команду. У нас не военный корабль и мои матросы — не солдаты».

Капитан сидел за столом, прямой, как палка, а Брюс ходил взад-вперед по каюте, умоляя и упрашивая. Он снова пересказал сообщение, переданное британской разведкой в офис компании в Лондоне. Доктор Питер Харден, тот самый человек, который заявлял, что его яхта потоплена «Левиафаном», подозревается в том, что украл противотанковую ракетную установку. В последний раз его видели три недели назад, перед отплытием из Англии. Выводы нетрудно было сделать.

«Он безумен, — говорил Брюс, — и вооружен смертоносным оружием. Мы должны защитить корабль».

«Я сам способен защитить свой корабль от сумасшедшего яхтсмена», — ответил Огилви. Он резко выпрямился, оказавшись на голову выше Брюса, вдобавок в полной форме — китель, белая рубашка, темный галстук и золотые нашивки на рукаве, — и Брюс почувствовал себя слишком низкорослым, толстым и неряшливо одетым.

Брюс засунул руки в карманы ветровки. Спорить дальше было бессмысленно.

«Седрик, — заявил он, не в силах выдержать взгляд Огилви. — Компания настаивает. Вы должны принять вертолет на борт».

«А если не приму?»

«Мне очень жаль... Но не я принимал это решение».

Кровь прилила к щекам Огилви. Сперва его губы крепко сжались, но затем челюсть капитана заходила вверх-вниз, и на лице старика проступило выражение горького разочарования.

«Если так решил Хобсон, я не буду возражать. — Он поднял вверх палец, но затем его рука снова сжалась в кулак. — Только помните: пилот вертолета будет подчиняться мне точно так же, как последний матрос в команде».

Находясь в воздухе, можно было сравнивать огромный «Левиафан» с другими кораблями, входящими в Ла-Манш или выходящими из пролива в Атлантический океан. Окаймленный белой пеной, подобно острову в океане, «Левиафан» почти в два раза по длине и ширине превосходил любой супертанкер, находившийся в поле зрения, и в три раза — любой грузовой корабль. И хотя корабли, над которыми пролетал вертолет, быстро исчезали за горизонтом, «Левиафан» по-прежнему был хорошо виден.