Внутри рубки были расположены электронные мониторы двух котлов высокого давления и паровых турбин мощностью в тридцать пять тысяч лошадиных сил каждая, вспомогательных котлов, опреснителей и электростанции мощностью в три миллиона ватт Серая краска толстым слоем покрывала стальные стены и переплетения труб, узкие трапы и площадки.

Из тех мест, где соединялись некоторые трубы, вырывались струйки пара. Брюс раздраженно покачал головой — столько утечек! «Левиафан» нуждается в основательном ремонте, и Седрик должен позаботиться об этом. Он выведет корабль в открытое море и все исправит.

— Сэр!

— Смазчик задержался в дверях лифта.

— Что такое? — прокричал Брюс через грохот.

— Можно мне поговорить с вами?

— Конечно. — Он нажал на кнопку, и дверь закрылась, отрезав их от невыносимого шума.

— В чем дело?

— В общем-то, сэр, ничего особенного. Просто... Я всегда выхожу на палубу, когда могу. На корме есть местечко, где можно посмотреть через борт.

Брюс кивнул. В планшире на корме имелись широкие выемки для кормовых швартовов.

— Ну и что?

— Не в последний раз, а до этого — когда мы заходили к французам...

— В предыдущее плавание капитана Огилви?

— Ага. Я вышел подышать воздухом. — Смазчик усмехнулся, и его мрачное лицо на мгновение помолодело. — Был шквал. Я вымок до костей. Я люблю так делать в конце смены. А потом греюсь под душем.

— Да-да, — кивнул Брюс.

На больших танкерах моряки пользовались исключительным комфортом. Каюты с ванными. Чистая одежда на каждую смену.

— Сэр, я смотрел на кильватер. Понимаете, это вроде струны, которая никогда от нас не оторвется. Она как будто привязана к корпусу, если вы понимаете, о чем я говорю.

Брюс кивнул. Он видел, как однажды матрос бросился в эту струну, загипнотизированный зрелищем нескончаемого потока. Смазчик продолжал разглагольствовать. Брюс рассеянно слушал его болтовню с задумчивым выражением лица. Сколько на свете моряков, похожих на этого человека! Тихие одинокие люди, которые накапливали в себе невысказанные мысли, а затем внезапно изливали свои фантазии в виде стихов или просто наивных слов — и так же внезапно замолкали снова. Он терпеливо ждал, пока смазчик закончит, но внезапно услышал нечто, вернувшее его к реальности.

— Что?!

— То, что я сказал, сэр. Мне показалось, что мы обо что-то ударились.

— Обо что? Когда?

— Все это барахталось в кильватере, как узлы на веревке.

— Почерневшие пальцы смазчика шевелились в воздухе.

— Что барахталось?

— Обломки. Какие-то белые штуковины. Целая куча. Я мало что разглядел. Было сыро и туманно. А палуба поднята высоко над водой.

— Когда это было?

— У французского берега, сэр, как я уже говорил. В предпоследнем плавании.

— На что же, по вашему мнению, налетел корабль? — спросил Брюс, пытаясь скрыть тревогу.

— Не знаю, сэр. Может быть, на яхту того доктора.

— Почему вы ничего не рассказали следователям? — резко спросил Брюс.

— Сэр, они не допрашивали механиков.

Брюс заскрипел зубами. Даже в наше время старинная вражда между машинным отделением и палубой не затухает. В минувшие времена, когда палубная команда обитала на носу, а машинное отделение — на корме, люди часто разделялись на два лагеря, каждый из которых был убежден в своей исключительности и в том, что противники, если за ними не следить, пустят корабль ко дну.