Марина была изображена на фоне сумрачного Успенского собора Кремля, в западном платье и венце. Ее наряд странно напоминал одеяние французской королевы Екатерины Медичи. Высокий гофрированный воротник скрывал шею до самого подбородка, а на гладко причесанной темной гордой головке – расходящийся звездными лучами вверх – алмазный венец.

Хотя ничего удивительного. В те времена Польша являлась одной из провинций Франции и, кажется, средний сын Екатерины Медичи был выбран королем польским, но не процарствовал там и месяц.

Он сбежал в благословенную любимую Францию из варварской Польши, один, без свиты, верхом на коне, темной ночью, перелезши незаметно через дворцовые стены. «Лучше – последний крестьянин в королевстве Французском, чем король в Речи Посполитой», – объявил наследник своей изумленной мамаше по приезду.

– О чем так глубоко задумалась, детка? – услышала я голос Елизаветы Ксаверьевны.

Воспоминания перенесли меня в прошлое.

– В школе на уроках истории нам говорили, – задумчиво сказала я тогда, – что честолюбивая Марина Мнишек была готова на все ради царского венца и поэтому согласилась на венчание с беглым монахом Гришкой Отрепьевым, который уверял всех, что он-де младший сын Ивана Грозного – царевич Дмитрий. Дескать, когда Дмитрию было семь, или около того, лет, царь Борис Годунов приказал его убить. Но подосланные царем убийцы зарезали совсем другого ребенка, а царевича спасли слуги.

Долгие годы Дмитрий прятался под чужой фамилией – Отрепьев, – а потом объявился в Польше и сделал предложение богатому поляку – пану Мнишеку. «Мне нужна военная и денежная поддержка, чтобы отвоевать московский трон, – будто бы потребовал он, – а за помощь возьму в жены твою дочь Марину и сделаю ее московской царицей».

Пан Мнишек поверил бродяге и дал согласие на брак. Марина тоже радостно согласилась в надежде стать царицей Московии.

– В шестнадцатом веке – так же задумчиво продолжала я. – девочек благородных кровей готовили для аристократов из той же «стаи». Ее семья в Польше занимала не последнее место в списке особо приближенных к польскому королю фамилий! Аристократы соблюдали чистоту крови потомков.

А здесь что же получается? Замуж за беглого монаха без имени-племени? С благословения родовитого отца? Глядя на ее портрет в учебнике истории, мне не верилось, что девушка с таким выражением лица будет скакать из постели в постель каких-то авантюристов – бедных, неродовитых – ради призрачной надежды стать когда-нибудь московской царицей.

– Да не было никаких авантюристов, Лизочка, – печально отозвалась старая дама. – Был один законный наследник русского престола, царевич Дмитрий I, за которого пани Марианна Мнишек и вышла замуж и стала после коронации царицей Мариной. От мужа она родила единственного сына – царевича Ивана Дмитриевича. Не было никакого Лжедмитрия II… Как и не было никакого убийства царевича Дмитрия, когда тот был ребенком.

Я в изумлении уставилась на пожилую даму.

– Но зачем же тогда историки говорят нам о другом?

– Историки, – злобно фыркнула Елизавета Ксаверьевна несколько раз подряд из темноты комнаты. – Один написал, другой подхватил, третий опять все наврал. А что писали историки-большевики о кровавом перевороте 1917 года? Революция трудящихся! Свобода! Низложение узурпаторов! А был-то просто-напросто насильственный бандитский переворот шайкой пьяниц, шизофреников и наркоманов…

Знаешь, детка, что такое революция? Я расскажу тебе, я видела ее собственными глазами. Это хаос и забвение своих корней. Пустота. Что свирепая орда хана Батыя по сравнению с теми, кто пришел к власти 1917 году?! Так называемые освободители рабочих от имперского гнета, не зная русского языка и культуры, громили православные святые церкви да убивали русских людей.