Гилун Гарудский, потряхивая ястребиными крыльями шлема, прохаживался перед домиком, где поселились все князья-вожди, и не без самодовольства рассуждал:

— Уверен, братья-князья, скоро вышлют ладорцы из города людей для переговоров, чтобы попытаться откупиться от нас большой данью. Что, согласимся на их условия, если Владигор и впрямь отсыплет нам возов сорок золота и серебра?

— Я бы согласился! — радостно кивал румянощекий Пересей. — И людей сбережем, и добычу немалую отвезем по закромам своим.

Грунлаф закричал на них, не желая считаться с их княжеским достоинством:

— Сребролюбцы рукастые! Вам бы только богатств набрать, а о мести моей вы забыли?! Не ограбить синегорцев мы сюда пришли, а наказать их, чтобы исчезло с лица земли княжество, именуемое «Синегорье»! Крови синегорцев жажду! Крови Владигора! А вы о серебре толкуете!

Топнул ногой, хотел уж было в дом идти, чтобы сегодня вечером непременно настоять на завтрашнем приступе, но вдруг зоркий Старко Плусский воскликнул:

— Эге! Да вот и послы ладорские — легки на помине!

И впрямь было видно, как из распахнутых ворот Ладора выехала группа всадников и направилась к лагерю борейцев. Грунлаф, переживавший сейчас очень противоречивые чувства — от необыкновенной радости до желания вместо разговоров с послами Владигора казнить их перед крепостной стеной, внимательно следил за подъезжающими. Вот уже хорошо заметен был и стяг Владигора с его родовым знаком, и то, что едут всего четыре всадника, и чем ближе оказывались они, разглядел Грунлаф в одном из всадников молодую женщину, молодцевато сидевшую в седле.

«Уж не Кудруна ли!» — подумал он, но тут же надежда покинула старика, имевшего все еще зоркие глаза, — то ехала не дочь его.

— Да это же сам Владигор едет!

— Владигор!

— Князь Синегорский! — послышалось со всех сторон, хотя Грунлаф знал, что многие из тех, кто стоял неподалеку от него, никогда не видели синегорского князя и лишь по одежде, осанке, вооружению предположили теперь, что в лагерь врагов собрался приехать сам властелин Ладора.

Синегорцы, похоже, точно знали, где живут вожди, потому что скакали прямо к их дому. Всадник, что ехал первым, ехал с обнаженной головой, и его светло-русые кудри весело трепыхались на ветру, так же как и полотнище стяга, которое он гордо держал в левой руке, уперев древко в бедро.

«Владигор ли это в самом деле? — в сильном смущении думал Грунлаф, плохо помнивший лицо своего бывшего зятя, ведь видел-то он его лишь после того, как Владигор уже стал уродом. — А если и впрямь это он? Сколько же смелости должно быть в его сердце, чтобы отправиться в стан врагов со столь малой охраной. А что если взять и убить его, вероломно убить, как убил он мою дочь? Разве это не было бы справедливо?»

Так думал Грунлаф, глядя на подъезжающих ладорцев. Из предосторожности борейские дружинники, призванные охранять князей, ощерились клинками мечей и копий, иные даже приготовили луки и самострелы, но Владигор, ловко соскочив с седла и кинув поводья одному из борейцев, с веселой беспечностью сказал:

— Неужто мы такие страшные? Вы что же, даже этой молодой бабенки испугались?!

Борейцы в смущении отводили глаза, опускали, совестясь, копья, мечи, убирали луки. Владигор смело шагнул к Грунлафу, открыто взглянул ему в глаза, низко поклонился и молвил:

— Здоровья долгого желаю тебе, благородный Грунлаф, бывший тесть мой… — И вдруг замутился чистый взгляд Владигора, на миг потемнело у него в глазах, но тотчас овладел он собой.