— Грунлаф, — сказал он, — сразу скажу тебе, что до сих пор скорбел я и до смерти скорбеть буду о смерти дочери твоей Кудруны. Но в ее смерти я не виновен. Когда по воле собственной ушел я из Ладора, поняв, что народ уродом меня не хочет видеть, нашла меня Кудруна в лесной избушке, где жил я, дичая день ото дня. Не поверишь, но пылало сердце девушки любовью ко мне, и не хотела она со мной расстаться. Тогда предложил я ей удалиться в горы, где и стали мы жить в пещере. А дальше пусть повествует Путислава, супруга брата моего, Велигора. — И Владигор на обоих показал рукой.

Путислава поднялась. В богатом платье княгини была она величава и прекрасна, говорила же степенно, желая внушить доверие к своим словам. Обо всем рассказала Путислава: и о том, как в лесу встретила учителя Владигора, чародея Белуна, как сказал он ей, что снова сумеет князь обрести свое лицо, если в изваяние его выстрелят из самострела сразу двое: человек, любящий Владигора больше жизни, и единокровный брат его. Сказала Путислава, что Кудруну к такому поступку никто не подбивал — сама она решилась, потому что истинно любила Владигора больше жизни.

Потом Велигор поведал, как делал изваяние брата и как потом стрелял он вместе с Кудруной прямо в его сердце. После выстрела увидел он, что Кудруна замертво упала и больше не поднялась. Похоронили ее на том самом месте, где умерла она, в горах, воздвигнув над ее могилой холм из камней.

Покуда слушал Грунлаф рассказы Владигора, Путиславы и Велигора, странные чувства боролись в нем между собой. То хотелось ему громко воскликнуть: «Настал час…», то вдруг на глаза навертывались слезы, и он едва удерживался от желания броситься на шею Владигору, заключив его в свои объятия как любимого сына. Но часть сгоревшей плоти Краса жила в Грунлафе, и сейчас она взяла верх над всем добрым, что было в князе.

— Не верю! Ни единому вашему слову не верю! — закричал Грунлаф, вскакивая со скамьи. — Где это видано, чтобы девица, прекрасная и родовитая, погналась бы за уродом, стала жить с ним в какой-то пещере, а потом еще и отдала бы свою жизнь за него! Небылицы вы мне рассказываете! Я знаю свою дочь! Да, она любила красавца Владигора, но страшного урода, с которым отправилась она в Ладор, Кудруна полюбить не могла! Да, я вынужден был отдать уроду свою дочь, потому что дал слово, ведь девушка предназначалась в жены победителю в стрельбе из лука! Но не убеждайте меня в том, что Кудруна до такой степени влюбилась в урода, что даже жизнь свою не пожалела! Ты, Владигор, просто околдовал ее, поманил за собой, а потом воспользовался ее доверчивостью, чтобы вернуть себе былую внешность!

Гримаса гнева исказила красивое лицо Грунлафа, и он не знал, что, произнося свою речь, начинает походить точь-в-точь на того самого урода, каким когда-то был Владигор. Зло, жившее в нем, делало свое черное дело.

Он собирался уж было воскликнуть: «Настал час!» — но спокойный голос Владигора, с сочувствием на него смотревшего, заставил Грунлафа замолчать.

— Благороднейший, если ты не веришь мне и моим друзьям, то я готов с кем угодно выйти на поединок. Пусть древний обычай, когда сам Перун влагает силу в руку правого бойца, рассудит нас. Сам будешь драться или выставишь за себя кого-нибудь?

Крики раздались со всех сторон. Гилун Гарудский восклицал:

— Грунлаф, ни за что не соглашайся драться с этим молокососом! Тебе ли искать правды на поединке?! Дай мне выступить в защиту твоей чести!

— Нет, это буду я! — кричал Старко. — Этот нахальный молодчик узнает силу моего удара!

Но и Пересей Коробчакский не остался в стороне:

— Благородный Грунлаф, позволь уж мне изрубить на куски этого негодяя! Я тоже стрелял из лука на состязаниях, а Кудруна досталась оборотню! Не знаешь разве, что он дружит с нечистой силой?

Грунлаф, выслушав внимательно всех, кто хотел вступиться за его честь и правду, коротко махнул рукой:

— Князья! Это дело моей семьи, и негоже мне брать наймита.