Она покачала головой, запрещая себе слезы, из-за которых набитые книгами полки стали превращаться в калейдоскоп разноцветных пятен. Отвернувшись от полок, она остановилась взглядом на плоской фотографии трех аусов на овцеводческой станции: Милдред Хиггинс, Салли Браннер, Джексон Рой. Они производили впечатление людей сильных и прямых — и улыбались ей из своей потертой рамки. Люди, не видевшие ничего странного в том, чтобы учить лиадийско-го филолога стричь овец.

Плоская фотография чуть сморщилась, словно кто-то недавно вынимал ее из рамки, а потом установил недостаточно тщательно. Потом Энн пришло в голову другое объяснение: возможно, фотография настолько старая, что бумага начала распадаться. На секунду ей захотелось снять рамку со стены и аккуратно разгладить фотографию. Качая головой и удивляясь собственной импульсивности, она снова повернулась к Шану.

— Пора идти, паренек, — сказала она, ставя его на пол. — Теперь держи Мыша покрепче.

Она подняла с пола свой портфель, крепко взяла сына за руку и вышла в коридор.

Шан пронзительно взвизгнул и тут же замолк, а его пальцы у нее в руке вдруг стали ледяными.

Фил Тор Кинрэ закончил свой поклон и холодно улыбнулся, удерживая ее взгляд.

— Филолог! Как удачно, что я с вами встретился. Нам надо о многом поговорить.

Энн наклонила голову и позволила себе говорить с чуть заметным раздражением.

— Увы, сударь, сегодня я не могу с вами беседовать. Мне нужно в порт.

— Тогда мне вдвойне повезло, — произнес он странно монотонным голосом. — Я тоже направляюсь в порт. Позвольте мне вас довезти.

— Нет, спасибо. Меня ждет машина.

Она попыталась пройти мимо него, но он неожиданно загородил ей дорогу. Пистолет у него в руке совершенно не дрожал. И он направил его на Шана.

— Похоже, вы не поняли ситуацию, филолог, — сказал он, и это была модальность вышестоящего к нижестоящему. — Вы позволите мне довезти вас до порта. Вы будете полностью подчиняться моим приказам. Если вы этого не сделаете, то я обязательно нанесу повреждения… вот этому.

Пистолет чуть заметно пошевелился, указывая, что речь идет о Шане.

— Он же только ребенок! — медленно проговорила Энн. Фил Тор Кинрэ наклонил голову.

— Совершенно верно. Извольте идти в эту сторону, и прошу вас не делать никаких глупостей.

Он пришел в себя в сером предрассветном освещении. Он лежал лицом на каминном коврике, сжимая в руке потрепанный лоскут красного шелка и поблекший, растрепанный бант.

Все тело у него удивительно болело, но это не имело значения. Его ум был совершенно ясным.

Он видел сны.

Это были непонятные, полные горя видения, облекавшие самые простые вещи в хитроумные, чужие опасности, так что его тошнило от глубокой растерянности, а голова готова была расколоться.

Время от времени у него требовали плату, и он отдавал то, что просили: свое кольцо, свое состояние, свой покой. В ответ ему обещали благополучный переход через окружавшие его опасности. Ему обещали любовь, меланти — и возвращение покоя.

Сборщик пошлин потребовал у него сына.

— Это мой сын, Эр Том! — воскликнул он с таким чувством, словно у него заново разбилось сердце. — Он — гражданин Земли! Твой Клан не хочет знать, твоему Клану нет дела!

Он закрыл лицо руками и громко заплакал.

— Я вернулась домой, — прошептал он растерянно, — а вас не было…

Совершенно проснувшись, в здравом уме и с полным спокойствием, он перевернулся на спину, не обращая никакого внимания ни на протестующие мышцы, ни на свой наряд.