Алексей Вязовский. Меткий стрелок. Том V
Глава 1
Ноябрь 1898-го года выдался в Питере слякотным. То снег, то мокрый снег с дождем. И вездесущий холодный ветер с Балтики. За окном несло поземку, я разглядывал пейзаж царскосельского парка. Ну какой пейзаж… Все по Пушкину. Унылая пора, очей очарованье… — Ваше величество! — я наконец, повернулся к нервно курящему Николаю, тяжело вздохнул. Придется объяснять банальные вещи — Не будет никакой войны, ручаюсь вам. Ни Германия, ни уж тем более Швеция к ней не готовы. А вот у нас есть возможность решить финский вопрос быстро и красиво. Я чувствовал, как воздух в рабочем кабинете царя, сгустился, превращаясь в нечто осязаемое. Стены, украшенные августейшими портретами Романовых, казалось, наблюдали за нашей беседой с немым укором. — Представьте, что у вас на теле есть нарыв. — продолжил я, стараясь придать своему голосу максимально спокойный и рассудительный тон. — Он гноится. Его можно сразу вскрыть. А можно ждать, пока он отравит все тело. Бобриков, до этого неподвижный, как статуя, медленно поднял голову. — Это вы про Великое княжество Финляндское? — спросил он, его голос был глухим, в нем прозвучала неподдельная тревога. Лицо генерал-губернатора выглядело совершенно растерянным, к моим радикальным предложениям он был явно не готов. — Именно про него. Сейчас есть уникальная возможность быстро и безболезненно вскрыть нарыв с нелояльной… давайте уже говорить откровенно, губернией. Заранее перекинуть флотом несколько дивизий в Гельсингфорс, дождаться волнений, быстро подавить их. — И мы получим вторую Польшу — тяжело вздохнул Николай — Уверен, что не получим. Просто нужно предусмотреть и пряник для финнов. — добавил я, смягчая тон. — Я тут изучил вопрос. Надо срочно начать строить железную дорогу до Гельсингфорса, обещать финнам российское зерно по внутренним ценам. Плюс квоты для финнов в армии и в университетах. Что-то по рыболовству. Кнут и пряник, понимаете? А не полукнут с отменой финской марки и таможни. Бобриков, напротив, теперь смотрел на меня с каким-то странным, почти болезненным интересом. Ему не хватало смелости, не хватало решимости идти до конца. А мне хватило. — Если необходимо, я попрошу Менелика помочь нам… с советами высшего порядка. Чтобы была полная определенность в этом сложном вопросе. Генерал-губернатор ничего не понял, обеспокоенно завертел головой. Николай же резко затушил папиросу в пепельнице, произнес: — Вельяминов мне доложил, что после вчерашнего сеанса, Менелик чувствует себя плохо, ему противопоказано напряжение. — Ваше Величество, я не понимаю — Бобриков даже привстал с кресла — О чем идет речь? Или о ком… — Неважно. Николай, словно пробудившись от оцепенения, резко встал. Он подошел к красному углу кабинета, где в позолоченных окладах, украшенных драгоценными камнями, сияли лики святых. Начал креститься. На его лице отразилось глубокое благочестие, смешанное с отчаянием. Он явно молился о вразумлении, о том, чтобы Господь указал ему верный путь в этой сложной, запутанной ситуации. Я наблюдал за ним, и внутри меня росло понимание: этот человек, правитель огромной империи, был слаб, суеверен и легко поддавался влиянию, особенно когда речь шла о мистике и пророчествах. Николай, закончив молиться, повернулся к нам: — Я не могу принять такое решение один. — произнес он, и в его словах прозвучала неподдельная беспомощность. — Надо советоваться с Великими князьями. Хотя бы с Владимиром Александровичем. Я улыбнулся. Это был удачный поворот — в финском вопросе была нужна «партия войны», мощная, влиятельная сила, способная поддержать мое решение и продавить его через все придворные интриги и бюрократические преграды. |
