|
Но женщина с термосом точно переживает перемены и чувства еще сложнее, чем у мужчины; она определенно в него влюблена, и зарождающаяся привязка к нему определенно пробуждает в ней желание начать эмоционально привязываться ко всему внешнему миру, и она все более беспокоится о и уделяет внимание внешности; она теряет еще больше веса и покупает контактные линзы, чтобы не носить круглые очки с толстыми линзами, и завивает волосы, и, конечно, остается еще проблема бесподбородочности и длины ноги, но все-таки. Но главнее всего то, что она явно осознаёт зеленую древесную жабу в своей шее как явную проблему и перестает идентифицировать себя с ней и непривязыванием, и вместо этого начинает идентифицировать себя с самой собой и привязыванием. Но теперь ее восприятие крошечной жабы как явной проблемы, которая, не забудем, есть функция от ее нового мировоззрения и желания привязываться, парадоксальным образом обусловливает ужасную печаль и стресс, потому что теперь, когда она чувствует себя немного привязанной к миру, она уже не чувствует, что хочет оставаться в тени и поворачиваться к людям профилем – и это хорошо, – но теперь, даже хотя она не хочет прятаться, она чувствует сильнее, чем когда-либо, что именно так ей и следует поступить, ведь у нее на шее в ямке живет рептилия, в конце-то концов, и это делает ее чуждой другим, не такой, как все, и сравнительно омерзительной с точки зрения мира, к которому она хочет привязаться.
– Разве древесные жабы не земноводные, а? – Умница ты наша. Земноводное в ямке на шее. Но женщина внезапно и зловещим образом еще фанатичнее прячется в тень и носит шарфы, хотя то и другое определенно отчуждает ее от мира: чем больше она хочет, чтобы мир ее принял, тем сильнее бьет в ответ ее обострившееся восприятие своей чуждости, в аспекте земноводного обитателя. Теперь она абсолютно одержима зеленой древесной жабой, и задает той жару ногтем, и рыдает, и говорит мужчине, что ненавидит жабу, и мужчина пытается поддержать женщину и ведет ее танцевать в ночной клуб, где очень много теней. Жвачку, пожалуйста. – … – И все усугубляется, и женщина с термосом теперь сильно пьет, сидя в своей квартире, и, пока она пьет, мужчина глядит на нее печально, сидя рядом и работая над дизайном весов; и древесная жаба, когда не прячется в ямке, спасаясь от щелчков ногтем, глядит на мужчину и печально моргает, нижними веками вверх, в этой самой ямке на шее женщины с термосом. – … – И вот, катастрофическим образом, уже конец апреля. Кульминация весны, почти. Ты бывала когда-нибудь где-нибудь, где живут древесные жабы, весной, а, Линор? – Э, нет. – Они поют. Непроизвольно. Инстинктивно. Они поют и квакают как сумасшедшие. И это, я склоняюсь к мысли, и есть причина, почему древесная жаба печально глядела на мужчину, пока мужчина глядел печально на пьющую женщину с термосом: у древесной жабы тоже своя природа, и она ей тоже верна. Жаба, может, и понимает, что ее пение окажет на женщину с термосом катастрофический эффект, именно сейчас, потому что, хотя в прошлом женщина обычно от всех пряталась, весной, в сезон пения, теперь ее явно раздирает сильное желание привязываться к миру, быть его частью. То есть, может, древесная жаба и знает, что причиняет женщине с термосом вред, может, даже непоправимый, когда квакает как сумасшедшая, но что она может сделать? И пение явно сводит женщину с термосом с ума, абсолютно, наполняет ее фрустрацией и ужасом, и позывы привязаться к миру и спрятаться в тени разрывают ее, и все это душераздирающе, и еще, как теперь уже должно быть понятно, довольно-таки зловеще. – О господи. – И однажды, вскоре после того, как жаба запела в квартире, когда воздух, как пишут, становится мягче и слаще, пропитываясь нежными посулами тепла, и всё всюду цветет и пахнет, даже в Нью-Йорке, мужчине на работу звонит отец женщины с термосом, из Йонкерса: кажется, женщина с термосом бросилась под поезд метро и самоубилась тем утром поистине кошмарным образом. |
