ДЖЕЙ: История без обмана, а жизнь нет?

ЛИНОР: История кажется честнее, почему-то.

ДЖЕЙ: Честнее – значит ближе к истине?

ЛИНОР: Чую ловушку.

ДЖЕЙ: А я чую прорыв. Истина в том, что нет никакой разницы между жизнью и историей? Но жизнь притворяется чем-то бо́льшим? Но на деле она не больше?

ЛИНОР: Я бы убила ради душа.

ДЖЕЙ: Что я говорил? Что я говорил? Я говорил, что гигиеническая тревожность – это что?

ЛИНОР: Согласно кому?

ДЖЕЙ: Я могу вас катапультировать. Не сбивайте меня настолько неприкрыто. Согласно мне и моему истинно великому учителю, Олафу Блентнеру, первопроходцу в области исследований гигиенической тревожности…

ЛИНОР: Гигиеническая тревожность есть идентичностная тревожность.

ДЖЕЙ: Воняет прорывом – хоть топор вешай.

ЛИНОР: У меня бывали и расстройства пищеварения, так что не надо…

ДЖЕЙ: Заткнитесь. Иными словами, сравнение реальной жизни с историей заставляет вас чувствовать гигиеническую тревожность, она же тревожность идентичностная. Плюс то, что восхитительно милая и любезная Линор-старшая, чей кратковременный пикничок, надо сказать, вовсе не наполняет меня горем, индоктринирует вас утверждениями насчет слов и их внелингвистической действенности. Сложите два и два для меня, Линор.

ЛИНОР: Не угадали. Во-первых, Бабуля как раз о том, что нет никакой внелингвистической действенности – нет вообще ничего внелингвистического. И кроме того, что это за словечки такие – «индоктринирует», «действенность»? Которыми и Рик в меня все время бросается? Как выходит, что вы с Риком не просто всегда говорите мне одно и то же, но и одними и теми же словами? Вы спелись? Вы информируете его на мой счет? Поэтому он с абсолютно нетипичным равнодушием не спрашивает меня, что здесь происходит? Вы неэтичный психотерапевт? Вы всем обо всем рассказываете?

ДЖЕЙ: Теперь послушайте меня. Одно дело – проблема «ах-вы-сделали-мне-больно», но что за идея фикс, что люди о вас что-то рассказывают? Почему рассказывание лишает вас контроля?

ЛИНОР: Не знаю. Который час?

ДЖЕЙ: Вы чувствуете разницу между вашей жизнью и рассказыванием?

ЛИНОР: Может, чуточку водички из кувшинчика, в каждую подмышку, а?..

ДЖЕЙ: Ну?

ЛИНОР: Нет, наверно, нет.

ДЖЕЙ: Отчего же? Отчего же?

ДЖЕЙ: Отчего же?

ЛИНОР: Какая тут может быть разница?

ДЖЕЙ: Говорите, пожалуйста.

ЛИНОР: Какая тут может быть разница?

ДЖЕЙ: Что?

ЛИНОР: Какая тут может быть разница?

ДЖЕЙ: Не верю. Блентнер крутил бы пируэты. Вы не чувствуете разницы?

ЛИНОР: Да, именно, но что значит «чувствуете»?

ДЖЕЙ: Запах кружит мне голову. Я не могу устоять. Простите, повяжу платок на нос.

ЛИНОР: Чудила.

ДЖЕЙ (приглушенно): Какая разница, как что определять? Вы не чувствуете разницы? Вы можете чувствовать жизнь так, как живете; кто может прочувствовать жизнь нездорово питающейся женщины из истории Рика?

ЛИНОР: Она может! Она!

ДЖЕЙ: Вы сбрендили?

ЛИНОР: Она может, если в истории сказано, что она – может. Верно? В истории сказано, что она, расплющив ребенка, горюет так ужасно, что грохается в кому, так что она как раз может.

ДЖЕЙ: Но это не настоящее.

ЛИНОР: Оно кажется таким же настоящим, каким, как сказано, является.

ДЖЕЙ: Может, это и правда ваша подмышка.

ЛИНОР: Всё, до свидания.

ДЖЕЙ: Подождите.

ЛИНОР: Жмите кнопку, чтоб кресло поехало, доктор Джей.

ДЖЕЙ: Иисусе.

ЛИНОР: Жизнь женщины – это история, и если в истории сказано: «Толстая красивая женщина была убеждена, что ее жизнь настоящая», – так оно и есть. Только она не знает, что ее жизнь – не ее. У этой жизни есть предлог.