В таких ёсэ есть прекрасное чувство порядка. Они похожи на автомат, действующий быстро и четко, по строгим математическим законам. Конечно, это сражение, но оно красивое. И красоту эту только подчеркивают фигуры двух соперников, которые даже не смотрят в сторону.

Со 177-го по 180-й ход черных седьмой дан Отакэ был переполнен восторгом и выглядел довольным. Его круглое гладкое лицо сияло, как лицо Будды. Он больше и не вспоминал о боли в животе.

Незадолго до этого супруга Отакэ, которая из-за избыточного волнения не могла находиться в номере, прогуливалась по саду, держа своего великолепного сына-Момотаро на руках, и издали смотрела на игроков.

Со стороны моря донеслась протяжная сирена. Когда та прекратилась, мэйдзин, только что сделавший 186-й ход, вдруг поднял голову и громко, любезно проговорил:

– Проходите! Тут места хватит всем.

Судьей сегодня был шестой дан Онода – осенний турнир кончился. Кроме него присутствовали секретарь Явата, журналисты Суната и Гои, корреспонденты газеты «Токио Нити-нити» в Ито, распорядители – все они собрались смотреть на конец игры. В соседней комнате было мало места, но за фусумой стояли люди. И мэйдзин звал их всех сюда.

Буддийское блаженство на лице Отакэ вскоре сменилось боевой решительностью. Мэйдзин, маленький и совершенно неподвижный, подсчитывал очки и выглядел очень внушительно. Когда седьмой дан сделал 191-й ход черных, мэйдзин опустил голову, глаза его распахнулись, он придвинулся к доске. Оба игрока ожесточенно обмахивались веерами. На 195-м ходу черных начинался обед.

Днем оба вернулись в привычный флигель № 6. С полудня было облачно, порой каркали вороны. Над доской зажгли свет, лампу в шестьдесят свечей, не такую яркую, как в сто. Едва заметные тени от камней легли на доску. Возможно, по случаю последнего дня игры хозяин гостиницы заменил свиток на парные пейзажи Кавабаты Гякусё, перед которыми стояла статуэтка Будды на коне в сопровождении чаши с морковью, огурцами, помидорами, грибами и дикой петрушкой.

Я слышал, что на последние ходы в такой игре смотреть очень сложно, но мэйдзин и виду не подавал. Его положение ничуть не изменилось. Около 200-го хода он покраснел и впервые снял шарф, но ничем не выдал своего настроения. Последним стал 237-й ход черных, и после него мэйдзин сидел спокойно. Когда он молча подсчитал дамэ, шестой дан Онода спросил:

– Пять очков разницы?

– Да, пять очков, – сказал мэйдзин. Его распухшие веки дрогнули, и больше он не касался камней. Часы показывали 14 часов 42 минуты.

На следующий день, когда игроки делились впечатлениями, в самом конце мэйдзин сказал:

– Еще до подсчета я знал, что уступлю пять очков. Думал, будет 68 против 73. Но на самом деле оказалось еще не так много.

Потом он сам завершил подсчеты и выяснил, что у черных было 56, а у белых 51.

До 130-го хода белых, когда черные вторглись в их мойо, никто не думал, что они проиграют с пятью очками разницы. После 130-го хода белых мэйдзин потом говорил, что ему следовало сделать кири на 18–2, чтобы несколько сгладить эту разницу. Может, ему удалось бы отыграть два очка от общего проигрыша, но что, если бы не было ни этого рокового 130-го хода, ни этих «головокружительных изменений»? Неужели черные проиграли бы? Я, хоть и любитель, так не думаю. Глядя на решимость и уверенность седьмого дана Отакэ, я убеждался – он избежал бы проигрыша, даже если бы ему пришлось сгрызть для этого все камни.

Все же я должен сказать, что пожилой, шестидесятипятилетний, больной мэйдзин играл достаточно хорошо с представителем нового, современного го, пока не уступил инициативу.