|
Однако каноник произнес одно знаменательное слово — паранойя, которой страдал Ванго.
— Паранойя?
— Да, — ответил каноник. — Это был болезненный мальчик. К несчастью, его виновность не вызывает сомнений: имя Ванго написано в тетради на столе жертвы.
Булару хватало его школьных знаний латыни, чтобы перевести слова FUGERE VANGO, но он не доверял слишком очевидным уликам. И еще он чувствовал, что Бастид недолюбливает Ванго. Он сменил тему.
— У вас, конечно, есть свидетельство об этом исключительном разрешении из Рима?
— Ничего нет, — в энный раз пробормотал каноник.
Булар устало поник в своем кресле. Он оглянулся на Авиньона.
— Мой мальчик, у вас есть вопросы к святому отцу?
— Нет, — ответил лейтенант.
— Ладно! — буркнул комиссар и взглянул на карманные часы.
Потом встал и направился к двери. Больше всего на свете ему хотелось сейчас посидеть в маленьком бистро за церковью Сен-Сюльпис. В маленьком бистро, где готовили такие телячьи щечки, что за них можно было душу дьяволу продать.
Булар был голоден.
Но в тот момент, когда он взялся за дверную ручку, каноник сказал ему вслед:
— Вообще только один человек мог бы вам помочь. Я думаю, он знал о Ванго всё. Он с самого начала поручился за него.
Авиньон проворно вытащил свой блокнот.
— Этот человек, — продолжал Бастид, — как раз и представил мне Ванго. Именно он его сюда устроил.
— И это?..
— Отец Жан. И Ванго убил его в пятницу вечером.
— Святой отец, в тот день, когда вы найдете более живого свидетеля, дайте мне знать!
И Булар с треском захлопнул за собой дверь. Стена задрожала так, что распятие развернулось на 360 градусов вокруг своей оси.
Теперь, когда комиссар сидел перед Этель, он держал совсем иную речь.
— Да, расследование продвигается, это несомненно. Мы уже на пороге разгадки. Тиски сжимаются. Дело в шляпе. Он за все ответит сполна…
Комиссар изрекал, одну за другой, эти банальности с целью выиграть время и правильно построить допрос Этель.
Булар никогда не планировал свои допросы заранее.
В те времена, когда Булар поступил на службу, а именно в 1891 году, его наставник Жак Аристофан, шеф парижской полиции, всегда учил его, что правильно заданный вопрос — гарантия нужного ответа.
Аристофан объяснял ему этот метод своим менильмонтанским говорком, приводя пример за примером: «Прикинь, Булар: если ты спросишь молочника, не видал ли он прошлой ночью кота мамаши Мишель, ты тем самым уже информируешь его о том, что у мамаши Мишель есть кот, что с этим котом связана какая-то проблема и что эта проблема возникла прошлой ночью. А теперь прикинь, Булар: если ты просто-напросто скажешь ему: „Привет, как дела?“, вот тут у тебя будет шанс кое-что услышать».
И молоденький Булар благоговейно внимал ему: «Вот тут-то молочник тебе и скажет: „Ох, беда, господин полицейский, денек выдался скверный. У меня разлили бидон с молоком. Это наверняка соседский мальчишка постарался, вечно он гоняет мяч во дворе!“ А если ты его спросишь про кота, он тебе про мальчишку ни слова не скажет. Он тебе ответит: „Нет, я кота не видал“, и всё тут. Он не уловит никакой связи между котом и разлитым молоком; другое дело сосед — слишком уж ему неймется обвинить мальчишку…»
Всему, что знал и умел Огюст Булар, его научил Жак Аристофан.
Тот погиб в 1902 году от пули, пытаясь остановить перестрелку гангстеров в конце улицы Планша, на окраине Парижа. Молодой Булар, наклонившись к умирающему, успел расслышать его последние слова: «Пуля… вошла под ребро… значит, прикинь… стрелял самый мелкий из них». |